Рюноскэ Акутагава – Ворота Расёмон (страница 42)
Органтино мгновенно вскочил и, раскинув руки, попытался прогнать птицу прочь. Но не успел сделать и пары шагов, как застыл на месте, вскричав дрогнувшим голосом: «Боже всемогущий!» Полутёмный пресвитерий теперь заполняли бесчисленные петухи, неизвестно откуда взявшиеся: одни кружили под потолком, другие носились по полу – куда ни глянь, видны были сплошные петушиные гребни.
– Господи, спаси и помилуй!
Он вновь попытался осенить себя крёстным знамением – но, к своему изумлению, не смог поднять руку, точно её держал кто-то невидимый. Тем временем пресвитерий озарился красноватыми всполохами, будто от костра. Священник ахнул: при свете пламени он увидел парящие в воздухе смутные тени.
На его глазах они становились ярче. То были мужчины и женщины – дикари, не виданные им прежде. На шее у каждого висела на шнурке яшмовая бусина; они весело смеялись. По мере того, как фигуры обретали чёткость, петухи, заполонившие пресвитерий, голосили всё громче. В то же время стена с изображением архангела Михаила растаяла, словно поглощённая ночной тьмой. И тогда…
Зрелище, которое, подобно миражу, развернулось перед ошеломлённым Органтино, напоминало римские вакханалии. В зареве костра аборигены в старинных одеждах, усевшись в круг, обменивались друг с другом чарками сакэ. В центре круга, взобравшись на большую бочку, неистово плясала женщина – столь роскошного сложения, какого ему пока не доводилось видеть у японок. Огромный, будто гора, мужчина водрузил позади неё вырванное с корнем дерево сакаки, увешанное драгоценными каменьями и зеркалами. Вокруг продолжали наперебой кукарекать сотни петухов, словно мерившиеся друг с другом пышностью хвостов и гребней. А поодаль… Органтино вновь засомневался, не обманывает ли его зрение… поодаль в ночном сумраке возвышалась огромная каменная глыба, казалось, закрывавшая вход в пещеру.
Женщина на бочке продолжала плясать. Развевались концы лианы, перехватывавшей её волосы, гремели, словно град, каменные бусы на шее, свистел в воздухе стебель молодого бамбука, которым она размахивала. А грудь! В свете пылающего костра блестела обнажённая кожа – крепкая грудь танцовщицы была совершенно открыта; именно так, в глазах Органтино, могла бы выглядеть аллегория разврата. Взмолившись про себя Господу, падре хотел было отвернуться – но по-прежнему не мог пошевелиться, пригвождённый к месту таинственной силой.
Внезапно всё смолкло, и над призрачным сборищем повисла тишина. Женщина на бочке, будто очнувшись, прервала неистовый танец, и даже петухи больше не горланили, застыв с вытянутыми шеями. В полном безмолвии раздался величественный, невыразимо прекрасный женский голос:
– Разве мир не должен был погрузиться во мрак, когда я скрылась в пещере? Между тем другие божества, похоже, веселятся и радуются.
Едва слова затихли, плясунья на бочке, обведя взглядом остальных, ответила неожиданно учтиво:
– Мы радуемся тому, что нам явилось новое божество, более могущественное, чем ты.
Новое божество – не иначе как христианский Господь! Мгновенно воодушевлённый этой мыслью, Органтино продолжал с любопытством наблюдать за странным видением.
На какое-то время воцарилось молчание. Но вот бесчисленные петухи вновь закукарекали разом. Огромная глыба в полумраке, таившая вход в пещеру, вдруг медленно сдвинулась в сторону, и в открывшуюся щель хлынул невероятно яркий свет.
Органтино попытался закричать – но язык ему не повиновался. Попытался бежать – но не слушались и ноги. От нестерпимого сияния у него закружилась голова. А вокруг, в океане света, взмывали к небесам ликующие голоса, мужские и женские.
– Аматэрасу[63]! Аматэрасу! Аматэрасу!
– Нет у нас нового божества. Нет!
– Враги твои будут повержены!
– Смотри, как исчезает тьма!
– Сколько хватает глаз, раскинулись твои горы, твои леса, твои реки, твои города, твоё море!
– Нет никакого нового божества. Мы все служим тебе!
– Аматэрасу! Аматэрасу! Аматэрасу!
Хор звучал всё громче – пока наконец Органтино с криком не рухнул на пол в холодном поту…
Очнулся падре лишь около полуночи. Голоса божеств ещё звенели у него в ушах, но, оглядевшись, он убедился: в пресвитерии пусто и тихо, только лампада, как прежде, тускло освещает роспись на стенах. Застонав, Органтино поднялся и побрёл прочь. Что значило его видение? Этого он уразуметь не мог. Во всяком случае, было понятно: не Господь Бог явил ему подобные картины.
– Бороться с духами этой страны… – невольно произнёс он вслух. – Бороться с духами этой страны труднее, чем кажется. Что меня ждёт – победа или поражение?
– Поражение! – вдруг шепнул кто-то ему в ухо.
Органтино встревоженно огляделся. Но вокруг не было ни души – только знакомые бледные розы и жёлтый ракитник.
Следующим вечером падре Органтино вновь гулял по саду храма Намбандзи. На сей раз, однако, его голубые глаза светились радостью: в этот день сразу несколько самураев приняли христианскую веру.
Лавровые и оливковые деревья притихли в вечернем сумраке. Ничто не нарушало тишины, кроме хлопанья крыльев, – голуби слетались на карнизы храма. Аромат роз, влажный песок на дорожках – всё дышало покоем; верно, таким был мир в древние времена, когда «сыны Божии увидели дочерей человеческих, как они красивы…»[64] и возжелали взять их в жёны.
– Нечистым духам этой страны едва ли под силу устоять перед сиянием креста Господнего. Но что за видение явилось мне вчера?.. Впрочем, пустое. Ведь и Святого Антония дьявол искушал видениями. Зато сегодня церковь Господа нашего обрела сразу нескольких последователей – разве это не доказывает её могущество? В скором времени повсюду здесь будут стоять христианские храмы.
Так думал Органтино, шагая по дорожке из красного песка, когда кто-то коснулся сзади его плеча. Падре мгновенно обернулся, но не заметил никого; только вечерний свет играл в свежей листве платанов, склонивших ветви над тропинкой.
– Спаси и помилуй, Господи! – пробормотал он и вновь посмотрел вперёд. Вдруг рядом, подобно вчерашнему мороку, возникла туманная фигура – старик с яшмовой бусиной на шее, который зашагал по дорожке рядом с падре.
– Кто вы? – вскричал, застыв на месте, изумлённый Органтино.
– Я-то… в моём имени нет нужды. Я – один из духов этой страны, – приветливо улыбнулся старик. – Пройдёмся вместе. Я уже давно хотел с вами побеседовать.
Падре осенил себя крестом, но пришелец, похоже, ничуть не испугался.
– Я не дьявол. Взгляните на эти яшму и меч – они сияют чистотой. Разве в адском пламени могли возникнуть подобные вещи? Так что бросьте ваши заклинания.
Органтино ничего не оставалось, кроме как последовать приглашению и, раздосадовано скрестив руки на груди, двинуться дальше бок о бок со стариком.
– Вы явились, чтобы проповедовать католическую веру… – негромко начал тот. – В этом, быть может, нет ничего дурного. Но в конечном счёте ваш бог в нашей стране непременно потерпит поражение.
– Наш Господь всемогущ! Он… – запротестовал было Органтино, но тут же осёкся и продолжил мягким тоном, каким говорил с местными христианами: – Нет силы, которая могла бы одолеть Господа.
– Такая сила есть. Послушайте меня. Ваш бог – не первый, кто явился сюда из-за моря. В ту пору, когда наша страна была ещё совсем юной, к нам приходили китайские мудрецы – Конфуций, Мэн-цзы, Чжуан-цзы. Кроме своих учений, они дали нам много чудесного – шёлк из страны У, яшму из страны Цинь. Но драгоценнее всех сокровищ были их таинственные письмена, которые вы зовёте иероглифами. И что же – разве китайцы смогли покорить нас? Взгляните хоть на знаки, которыми мы пишем.
Знаки эти нас не покорили – нет, мы покорили их. Давным-давно я был знаком с поэтом по имени Какиномото-но Хитомаро[65]. Его стихи «Танабата» о встрече небесных влюблённых помнят у нас и по сей день. Прочтите их. Там вы не найдёте пастуха Нюлана и ткачиху Чжинюй – нет, они повествуют о Хикибоси и его возлюбленной Танабата-цумэ[66]. Небесная река у их изголовья, которую вы именуете Млечный путь, шумит не как китайские Хуанхэ и Янцзы, а как реки нашей страны. Однако я говорю даже не о стихах – о самих знаках, которыми они записаны. Хитомаро использовал китайские письмена. Но он передавал ими звуки, а не смысл. Когда мы заимствовали китайский знак «лодка», наше слово «фунэ», означающее то же самое, осталось с нами[67]. Иначе мы в конце концов стали бы говорить на китайском! Конечно, заслуга тут не столько Хитомаро, сколько нас, местных богов, которые о нём пеклись.
Больше того, с китайскими философами пришло к нам и искусство каллиграфии. Кобо-дайси, Оно-то Митикадзэ, Фудзивара-но Сукэмаса, Фудзивара-но Юкинари[68] – я тайно посещал их всех. Каждый вдохновлялся китайскими образцами – но красота знаков, рождавшихся под его собственной кистью, была совершенно иной. Так мало-помалу появилось японское письмо, непохожее на то, как писали Ван Сичжи и Чу Суйлян[69].
Но и это ещё не всё. Наше дыхание, подобно морскому бризу, не дало и самому учению Конфуция обрести здесь полную силу. Спросите у местных жителей. Они верят, что судно утонет, если на нём будут сочинения Мэн-цзы, ибо это вызовет наш гнев. Бог ветра Синадо никогда не проделывал ничего подобного. Но ведь как раз в таких поверьях исподволь проявляется сила обитающих в стране богов, не правда ли?