Роман Волков – Дело летающего ведуна (страница 31)

Вот он проходит мимо них… Безо всякой реакции, равнодушно подталкиваемый конвоиром, просто прошел прочь в свою камеру. Муромцев вглядывался в лица арестантов, но напрасно, никто из них и бровью не повел. Даже Шанюшкин, даже рыжий Алеха Плитин, который хорошо знал Коляху, выпивал с ним, описал его привычки и расценки на товар, даже он проводил задержанного пустым взглядом, не выказав к знакомцу никакого интереса. Странно, очень странно. Нужно немедленно прояснить это. Он схватил одного из конвойных за рукав и решительно потребовал:

– Плитина в допросную, срочно! Да вот этого с рыжей бородой!

Конвойный только пожал плечами и отправился выполнять. За эти несколько дней все в полицейском управлении уже привыкли к странному господину из столицы, который бесконечно командовал и что-то требовал, видимо являясь большим начальником. Так что уже через несколько минут Муромцев и Алеха Плитин второй раз за сутки сидели один напротив другого в допросной комнате.

– Я попросил, чтобы конвойный отвел тебя к камере, где сидит задержанный сегодня человек. Ты посмотрел на него через глазок в двери, но сказал, что не узнаешь его, верно? – мрачно заметил Муромцев крутя на столе замызганный в край рисунок.

– Верно, – понуро согласился Алеха. Он беспрестанно чесался и тер глаза от усталости, всем видом показывая, что все, чего он хочет, – это чтобы его оставили в покое.

– Но это же был тот самый Коляха, про которого ты мне рассказывал, как же ты мог его не узнать?

Муромцев едва сдержался, чтобы не стукнуть по столу кулаком.

– Ну… Похож, спору нету, да точно не он. Наши рожи мордовские-то все как из одного корыта, все мы похожи, коли так приглядеться. Тот моложе был, и без бороды, и взгляд у него был как у психического. А этот спокойный и с бородой.

– Так бороду отрастить – дело нехитрое, – начал примирительно объяснять сыщик. – Что, если он ее специально отрастил, чтобы всех запутать? Давай я его приведу сюда и ты получше посмотришь? А?

– Да нет такой нужды, барин, – обиделся Алеха. – Нешто я не разберу, где один человек, а где другой?! Этот старый, морщинистый, седой весь, а тот гладкий был, ненамного меня старше, годов за тридцать ему было.

Муромцев почувствовал, как на виске противно забилась жилка.

– А ты точно не путаешь, мил человек? Как же так! Ведь этого же тоже Коляхой зовут!

– Ну барин, вы даете!.. – искренне удивился крестьянин. – Неужто же вы думаете, что на всю Россию живет только один Коляха, тот, который мой знакомец? Не он это. Вот крестное знамение, не он, хоть и сто раз похож.

Отпустив Алеху, Муромцев привалился к облупившейся стене допросной и закурил папиросу. Каким-то образом он сел в глубокую лужу, настолько глубокую, что выбраться не представлялось возможным. Протокол допроса подозреваемого Коляхи существует, и отменить его нельзя, полицмейстер вместе с шефом жандармов, имея на руках подробное признание, костьми лягут, но не позволят отнять у них долгожданную награду. Да мужик и сам, похоже, не собирается отрекаться от сказанного. Ему нужно немедленно обсудить это со своей группой.

Глава 21

К тому времени, как в «Золотом петушке» появились Лилия Ансельм и отец Глеб, Муромцев уже успел поесть впервые за прошедшие сутки, выпить несколько стаканов чаю и задремать с папиросой, потухшей в пальцах. Лилия бережно потрясла его за плечо, и сыщик, вздрогнув, открыл покрасневшие от недосыпа глаза.

– Роман Мирославович, что с вами, на вас словно лица нет, и я чувствую очень тяжелые энергетические эманации вокруг вас, скажите же, что случилось?

Лилия с тревогой оглядывала пространство вокруг головы Муромцева, словно пытаясь разглядеть там причины душевного разлада, произошедшего с сыщиком. Отец Глеб тем не менее с надеждой обратился к нему:

– Ну скажите же, Роман Мирославович, ведь убийца действительно пойман? Те слухи, что мы узнали от сопровождавших нас жандармов, правдивы?

– Убийца задержан, – подтвердил Муромцев, обшаривая карманы в поисках спичек. – И даже, вы не поверите, во всем сознался. Сразу и с изложением всех подробностей. Любой полицейский будет рад такому преступнику. Никаких хлопот, бери да отправляй на каторгу. Одна только неприятность: свидетели его не опознали. Ни один. Даже те, которые неплохо знали его лично. Ох, я даже не знаю…

Муромцев спрятал лицо в ладони и принялся растирать его, пытаясь вернуть бодрость измотанному организму. Товарищи смотрели на него в напряженном молчании, не зная, чем помочь. Наконец отец Глеб осторожно спросил:

– И что же вы собираетесь делать?

– Да черт же его знает! – в сердцах воскликнул сыщик и сразу же осекся. – То есть простите меня, отец Глеб. Я уже совершенно ничего не понимаю в этом деле и думаю, что, может быть, стоит сделать приятность здешнему полицмейстеру и махнуть рукой на все это безумие, отправить всю эту проклятую ораву колдунов скопом под суд, закрыть дело и сосредоточиться на спасении Барабанова, которому сейчас куда как не сладко.

– Но, Роман Мирославович, если в вашем сердце есть сомнение и вы действительно считаете, что осужден может быть невиновный, то как же мы можем опускать теперь руки? Нестора нам удастся спасти, в этом у меня нет сомнений. Я уж не знаю, кто там в знакомцах у этого Валуа, но сильно сомневаюсь, что он часто ходит на отчет лично к министру. Не получится его вызволить немедленно и здесь – все равно, раньше, чем его отправят на каторгу, мы доберемся до столицы и замолвим словечко. Да и Нестор сам наверняка был бы против, чтобы ради его спасения пострадал невиновный, а истинный негодяй ушел бы от наказания.

– Да, вы правы, безусловно, все это так, но я, право, действительно не имею понятия, с чего начать.

Он сжал руками голову, готовую, как казалось, разорваться от внезапного приступа острой мигрени. Лилия села рядом с сыщиком и положила прохладную ладонь ему на лоб.

– Роман Мирославович, расскажите нам всю историю с начала. Может быть, вы упускаете что-нибудь? Бедняга, вы так устали…

– Колдун, старый колдун на допросе неожиданно вспомнил, что летом к нему пытался напроситься новый ученик, некий Коляха. Подозрительный тип, сам мордвин, вырос в деревне, но пытался притворяться городским, одевался как конторский служка, носил с собой портфель с документами, бороду брил. Старик сразу разглядел в нем жестокость и дурные намерения и выгнал его. Тогда этот ученик обратился к бабке-ведунье, которая учила его черным обрядам с использованием человеческой крови и лесной ягоды.

– И чего же он хотел получить благодаря этой мерзости? – почти шепотом спросил отец Глеб.

Муромцев в ответ поглядел на священника долгим взглядом.

– Хотел научиться летать. Благодаря показаниям задержанных полицейский художник нарисовал его портрет, мы кое-что выяснили про этого Коляху, как он выглядит, каков характером, а главное, что он вместе со своей дочкой держит лавочку по продаже варенья, здесь в С. Мы немедленно отправились в эту лавочку и нашли там Коляху, который попытался скрыться. Когда же мы задержали его, он немедленно дал нам смиренное признание во всех убийствах, которые описал в тончайших подробностях, только одному убийце известных. Но! – Сыщик в сердцах стукнул по столу кулаком, так что стаканы подпрыгнули со звоном. – Ни один из задержанных не опознал его! Даже те, кто знал его лично. Даже его собутыльники и соученики. Говорят, похож, да не он. Одежда другая, борода. Я сначала подумал, что в этом дело, но нет. Все они утверждают, что это другой человек, хоть и сильно похожий на Коляху. Вот и думай теперь, как не поверить в черное колдовство! Я даже думал, может быть, его так изменило содеянное? Убийства, поклонение духам, ведовство, все это действительно состарило его и превратило в другого человека? Не знаю, не знаю, что делать. Вроде есть убийца, а вроде и нет.

Муромцев тяжело вздохнул и принялся задумчиво помешивать чай в стакане.

– А что сейчас эта лавочка, открыта ли? – неожиданно встрепенулась Лилия после долгой тягучей паузы. – Я бы полакомилась вареньем, особенно крыжовенное люблю… А заодно бы мы опросили дочку этого несчастного. Уж она-то сможет опознать родного человека…

Отец Глеб и Муромцев переглянулись и одновременно вскочили из-за стола.

– Роман Мирославович, а ведь Лилия права! Далеко до этой лавочки?

– Нет, полверсты где-то, это рядом, во Введенском переулке. Как же мне самому в голову не пришло? Идемте же скорее!

Еще на входе в переулок Муромцев приметил варенье, запекшееся словно кровь среди булыжников мостовой, – следы недавней погони. Одновременно с этим все трое услышали женский крик, переходящий в страшный животный вой. Так голосят плакальщицы на похоронах, оглушительно и тоскливо. Вой на секунду замолк, и послышались громкие причитания:

– Что же это делается! Куда наш царь-батюшка смотрит! Забрали! Всех кормильцев забрали! Одну меня одинешеньку оставили! Как же, как же я теперь!..

И переулок снова огласился душераздирающим бабьим воем. Сыщики молча бросились вперед, и через несколько мгновений, растолкав небольшую толпу собравшихся зевак, увидели сидящую на грязной мостовой мордовскую торговку. Ее красивое полное лицо покраснело от слез, волосы растрепались, она ревела, не сводя глаз с того, как двое дюжих полицейских у входа в лавку крутят какого-то мужичка, одетого как конторский служка, а рядом с ними, шевеля усами-стрелками, подпрыгивал и радостно потирал руки… У Муромцева и отца Глеба одновременно полезли на лоб глаза. Валуа! Секретный агент охранки, разумеется, не мог удержаться от злорадного торжества: