Ричард Грант – Дорога, которой нет на карте (страница 3)
В них было жарко. Ладони быстро становились влажными. Иногда ткань липла к коже так, что хотелось сорвать перчатки и выбросить.
Но без них было хуже.
В автобусах рядом со мной надолго не задерживались.
Однажды мальчик лет семи спросил у матери, почему я хожу в перчатках в такую жару.
Она посмотрела на меня.
Молча пересадила его ближе к окну.
Люди старались не спрашивать, почему я почти ничего не трогаю руками.
Хуже всего были кольца.
Однажды я снял одно с мертвеца в придорожной канаве.
После этого почти трое суток не спал нормально.
Всё время возвращалась одна кухня.
Жёлтые занавески на окне. Тусклая лампа. Женщина плачет, отвернувшись к раковине. Муж что-то орёт. Слова расползаются, как вода по столу.
И замахивается.
Остальное я почти не запомнил.
Зато до сих пор помню звук кольца о плитку.
Тихий щелчок.
Помню и трещину возле плиты.
Подгоревшее масло. Мокрая тряпка. Что-то кислое возле раковины.
Однажды на автобусной станции мужчина попросил у меня прикурить.
Руки у него дрожали так сильно, что сигарета всё время гасла на ветру.
На нём были тонкие чёрные перчатки. Почти такие же, как мои.
Пока я доставал зажигалку, он несколько раз хлопнул себя по карманам. Быстро. Нервно.
Я поднёс огонь.
И случайно коснулся его пальцев.
Сразу запахло сырым бетоном.
Перед глазами вспыхнул тесный гараж.
Голые стены. Машина с работающим двигателем. Шипение старого радио.
Мужчина сидел за рулём и смотрел в стекло.
Когда всё закончилось, я снова стоял на станции.
Ветер тянул по асфальту грязный снег.
Мужчина уже уходил к автобусам.
Сутулился. Кашлял в кулак.
А я понял, что не помню, в чём вышел сегодня утром.
Посмотрел на свои рукава.
Перевёл взгляд на перчатки.
Несколько секунд я смотрел на них как на чужие.
Со временем я начал забывать своё.
Сначала мелочи.
Где ночевал неделю назад. Куда сунул нож. Когда последний раз брился.
Потом начало пропадать другое.
Люди отворачивались — и их лица почти сразу стирались из памяти.
Иногда я помнил голос. Запах табака от куртки. Старый шрам на пальце.
Но лицо уже не складывалось.
Однажды я стоял перед мутным зеркалом в вокзальном туалете.
Тусклая лампа гудела под потолком. Из кабинок пахло сыростью и хлоркой.
Я смотрел на своё отражение и пытался вспомнить цвет глаз.
Не смог.
После этого я перестал долго смотреть в зеркала.
Чужое оставалось дольше.
Какая-то кухня. Чужая ссора. Мокрый снег на чьих-то ботинках. Детский плач за стеной.
Я помнил их лучше, чем свои дни.
Пытался от этого избавиться.
Не поднимал кошельки. Не помогал пьяным, уснувшим в снегу. Старался ни к чему не прикасаться.
Но чужое всё равно возвращалось.
Как-то утром я ехал в старом междугороднем автобусе.
В салоне пахло мокрой одеждой, лекарствами и чем-то кислым, въевшимся в сиденья за много лет.
На заднем сиденье спал старик в серой кепке.
Он тихо посвистывал носом во сне.
Казалось, сейчас откроет глаза.
Но не открыл.
Когда автобус остановился возле придорожного кафе, водитель долго тряс его за плечо.
Потом снял кепку и негромко выругался.
Старик так и остался сидеть у окна.
Будто просто устал смотреть на дорогу.
Я запомнил не его лицо, а старый термос в клетчатом чехле между коленями.