и отсветом при этом
его пронизать успел,
чтобы не покидали
дали его предел
и над прудом попутчик
вечерних праздничных тучек,
парк был и в небе цел.
VII. «Но сосуды есть, где отраженья…»
Но сосуды есть, где отраженья —
не наяды ли в миг погруженья,
глубиной уже искажены,
дали и аллеи для круженья
в балюстрадах тишины.
Листьев облетающих мотив
на ступенях лестниц и в беседках
обесславил певчих птиц на ветках,
соловья прощаньем отравив.
И весна среди руин руина.
Верить не хотят в нее кусты;
разве только затхлый дух жасмина
душным веяньем тщеты
примешался к тлену прошлых лет
с комарами за тобою следом;
и не счесть бы остальное бредом:
было или не было и нет.
Портрет
Чтоб лицо себя не отвергало
и своей не расточало боли,
для нее трагические роли —
блекнущий букет, к черте черта,
средь которых тоже под угрозой
кажется улыбка туберозой,
опадающая красота.
Жест ее слепых прекрасных рук
движет ею, только осторожно,
в поисках того, что невозможно,
ей внушив поэзию, чей звук
выдает судьбу, в которой ново
из глубин прорвавшееся вдруг
то, что душу высказать готово:
с криком камня схоже слово,
но она не гнется средь разлук,
хоть в отчаяньи слова опали,
и она одним из них едва ли
жизнь спасет, больную жертву смут,
к жизни приговорена,
но, как неустойчивый сосуд,
выше славы держится она,
хоть и к ней крадется темнота.
Венецианское утро
Посвящено Рихарду Бер-Гофману
Как свет в окне вельможно-прихотливом
средь будничных волнений и забот,
сияя, с неба город переливом
в теченье чувств и зыблющихся вод
нисходит, брезжит всюду и нигде,
успев явить опаловым рассветом
вчерашнее изменчивой воде
каналов, где заманчивым секретом
таящаяся даль, по всем приметам,
как нимфа в чутком трепетном стыде,
поскольку с нею Зевс в такую рань
под звон серьги, тогда как на просторе
возносится San Giorgio Maggiore,
прекрасному платя улыбкой дань.
Поздняя осень в Венеции
