только что упавший по причине
тайного желания его же,
так что в нише мешкал он оконной,
где виднелись парки далью сонной,
а за карточным столом успех
выпадает воле непреклонной;
выиграл и, взоры всех
привлекая, держит их упорно,
нежность и сомненье лучше зная
в зеркале, где чувство непритворно,
так что ночь без сна очередная
длится, не давая отдохнуть,
будто розы в сумерках прозрачных —
матери его детей внебрачных,
и растить их нужно где-нибудь.
II. «Вместо дней не наступивших воды…»
Вместо дней не наступивших воды
в подземелье хлынули к нему
через угрожающие ходы,
чтобы он ударился о своды,
вечно погруженные во тьму;
и припомнил он свое былое
имя, именам теряя счет
в беге жизней, в сумеречном рое,
ускоряющем полет
в приближеньи жизней со смертями,
и, такими грозными гостями
окруженный, он один
среди жизней, пусть неутоленных,
теплых до сих пор, уже продленных
над скоплением руин,
и хоть он, дрожа, страшился гнева
оживающих картин,
мнилось, любит его королева,
он в ее объятьях властелин.
И в который раз прельщала сложность,
отроческая неосторожность,
отрекающаяся потом
от шагов, суливших лишь надлом,
и всегдашний был таков зачин,
потому что дальше склеп и прах,
но, не чуждый веяньям тревожным,
продолженьем все-таки возможным
тот же воздух снова пах.
Выучка сокола
Государю тайн привычных мало.
В башне, где давно померк закат,
видел канцлер: кесарь тороват
на труды; стремглав перо писало
смелый царственный трактат,
через каллиграфа возвещая,
как ходил ночами кесарь в зале,
тварь, настороженную вначале,
к будущему действу приобщая,
чтобы хищник превозмог испуг,
так что государю недосуг,
или сердце не было готово
вслушиваться в музыку былого,
глубоко глубинный звук
отвергая ради молодого
сокола, чью кровь и чью заботу
забывал он, предвкушая дичь;
и рукоплескали все вельможи,
сам он возносился, с птицей схожий;
сокол же взлетал, как ангел Божий, 
