и заметить было невозможно,
где земля, где небеса, где свет,
и, казалось, видимое ложно,
даже Летний сад в броженьи лет,
предоставлен каменным фигурам,
так что мы тогда в пейзаже хмуром,
бешеным захвачены аллюром,
убедились: больше нет
города, признавшегося вдруг:
не было его, и недосуг
быть ему; веками бред бредет,
брезжущий среди могильных плит,
мысль свою извечную, больную,
неизменно ту же, не иную
мыслить не обязанный: гранит,
в мозг пустой давно запавший гнет,
так небытие свое таит.
Парк попугаев
Jardin des Plantes, Paris
Под турецкими липами, над пыльным газоном
колеблют свои насесты вздохом или же стоном,
ара томятся по далеким родимым зонам,
где жизнь порождается невидимым, но все тем же лоном.
Прихорашиваются как будто для парада
в зелени деловитой неуютного сада;
клювы у них на вид из яшмы или из жада,
а серый корм для них что-то вроде яда.
Тусклому голубю уступают без драки
свои объедки. Тоже нашелся любитель!
Над полупустыми корытцами делают знаки,
насмешливо осматривая свою обитель.
Темные язычки на любые готовы враки.
Кольца на лапах. Лишь бы нашелся зритель!
Парки
I. «Высятся неудержимо парки…»
Высятся неудержимо парки,
чья природа мягкая — распад,
вместе с небесами, как подарки,
выстояв среди утрат,
суживаясь, ширясь в неизменном
царстве стриженых кустов и трав,
лишь в своем размахе суверенном
сохраняя свой устав,
так что не без прибыли они,
в царственном величии любезны,
строги, снисходительны, помпезны
в пурпуре, как в собственной тени.
II. «Где в сумраке аллеи…»
Где в сумраке аллеи
слышнее каждый шаг,
где тишина целее,
там завлекает знак
в тень, где аллея шире
для каменной семьи
и чаша, и четыре
из камня там скамьи;
за веками век в моменте,
как за чертой черта;
на каждом постаменте
всего лишь пустота;
сопутствующий шагу
глубокий вздох или всхлип;
серебристую влагу
темный роняет сгиб;
избрав себя, переча,
когда тебя в тишине 
