Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 67)
Смерть любимой
Он знал о смерти то, что всем известно,
что ближних смерть ввергает в немоту,
вдруг у него в глазах ей стало тесно;
она ушла, оставив пустоту,
ушла к другим теням, чей облик зыбок;
он чувствовал ее, но только вне,
где множество девических улыбок,
присущих тамошней луне;
и с мертвыми он сблизился потом,
желал он, как с родными, с ними встречи,
чужие с недоверьем слушал речи,
но верил, что ему тот край знаком,
и ощупью вдоль сладостной дороги
искал он, где ее ступали ноги.
Плач о Ионафане
Ах, сохраниться тоже не могли
цари, как вещи, в этой жизни краткой,
как перстни драгоценные с печаткой,
вдавив себя в живую плоть земли.
Неужто не нашлось тебе защиты
ты, сердца верная печать,
и кончился ты, жар моей ланиты?
Кто мог бы вновь тебя зачать,
великолепным семенем блеснув?
Убил тебя чужой, когда подмоги
не оказал в смертельной схватке свой,
не откликавшийся на зов тревоги,
и, как скулит подранок из берлоги,
я поднимаю скорбный вой.
Как больно мне, как вдруг мне стало худо!
Ты вырван у меня, как волосок
под мышкой или, может быть, оттуда,
где дразнит женщину исток.
Дарован был ты смутному извитью
моих страстей. Что делать, не пойму.
В моем клубке ты был главнейшей нитью
и недоступен зренью моему.
Утешение Илии
Восстановил Завет он; правота
алтарь воздвигла вновь, где, как сначала,
огнем вернувшись, вера воспылала,
и тут же заколол не меньше ста
он лжеволхвов, которым дух Ваала
отвратным смрадом отравил уста,
и смерклось над ручьем, и ниспослала
дождь, наступая, сумрачная ночь;
усталый от работы целодневной
был устрашен послом царицы гневной
и, как безумный, устремился прочь,
и под кустом ветвящегося дрока
вскричал он, пережить не чая дня:
«О Боже! От меня тебе нет прока.
Я сломлен. Отпусти меня!»
Но ангел прилетел как раз в ту пору,
и накормил его, и напоил,
и он пустился в путь, взойдя на гору,
и на подъем ему хватило сил,
и в нисхожденьи был Господь велик,
не в шуме бури, нет, и не в разломе
земли, где ничего не брезжит, кроме
огня, похожего на стыд, но дик
Чудовищный в своей могучей нови
обрушившийся к старческой истоме,
и в шорохе откликнувшейся крови, 
