Неужто желтая — не оболочка
плода, который раньше всех набух
оранжево-багряным липким соком?
А эта роза, розовая слишком,
на воздухе открытом безымянна;
горчит она, лиловым отливая.
Вот среди них батистовая вся,
таящая под платьицем рубашку,
чтобы совлечь ей дышащую нежность
и в сумраке лесистом искупаться.
А вот опаловая, как фарфор,
изящнее китайской хрупкой чашки,
в которой пестрых бабочек не счесть, —
а та лишь самое себя таит.
И в каждой лишь она сама таится,
когда в самой себе не мир ли внешний,
и ветры, и дожди упорных вёсен,
вина, смятенье, фатум под фатою,
земля-смуглянка в сумраке заката
до облаков, где облики, где блики
и тяготение влекущих звезд, —
всего лишь горсть, лишь гостья в сокровенном.
Беспечные зато открыты розы.
Новых стихотворений другая часть
1908
Архаический торс Аполлона
Пусть мы не знаем этого чела,
где яблоки глазные дозревали,
торс — канделябр; утратит он едва ли
взор, ввинченный в него, когда пришла
пора светить ему, иначе связь
изгиб груди со всей терял бы статью,
чье средоточье вверено зачатью,
чтобы сиял он, бедрами смеясь.
Иначе с камня свет не мог бы течь,
не рушился бы с безголовых плеч,
ни шкурой барсовой без оторочек,
ни многозвездным небом, чья граница
тебе мигает хором зрячих точек,
не заклинал: ты должен измениться.
Критская Артемида
Ветер ли, овеявший отроги,
высветил девичий этот лоб,
а телохранитель недотроги,
ветер ли звериных троп
изваял неведомые груди,
чтобы, не предчувствуя препон,
ве́щей вверившаяся причуде,
подоткнув размашистый хитон,
мчалась вместе с нимфами и псами,
лучница, дремучими лесами,
препоясанная, в ночь;
лишь порой из деревушек людных
доносились вопли родов трудных,
гневно требуя помочь.
Леда
Бог, превращаясь в лебедя, постиг,
как лебедь величав и как прекрасен
и в красоте своей почти ужасен,
но богу дан обман был в тот же миг
и в бытии таился напускном,
и, в лебеде пришельца узнавая,
она раскрылась, так как, изнывая,
просил он молча об одном,
и слабому отпору вопреки
тугая шея обвилась в наклоне 
