Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 48)
как башня, рог на лбу — лучистый свет;
шел тихим шагом свет к святому в гости.
У рта пушок был розовато-сер;
едва блестя, под верхнею губой
белеющие зубы обнажались;
тревожил зверю ноздри дух любой;
в его глазах виденья умножались,
и с ними вне вещей и мер
замкнулся круг сказаний голубой.
Святой Себастьян
Как другой лежал бы, он стоит,
предан воле, ввысь его стремящей,
в трудной позе матери кормящей,
как венок, в себе самом он свит.
Вырастает новая стрела,
трепеща, из чресел поминутно;
только улыбается он смутно,
потому что плоть его цела.
Он расстрелян и при этом жив,
лишь глаза, невольно загрустив,
отпустить готовы грех напрасный,
издали презрительно простив
тех, кто вещью жертвует прекрасной.
Основатель
Он просто заказал картину цеху
художников; являлся ли Христос,
ему в земном пути даруя веху,
и, посулив небесную утеху,
молился ли епископ с ним — вопрос.
Быть может, вправду верующим рос
он, чтоб смиренно преклонить колени,
себя своей навязывая тени,
и собственный свой стан вне злобы дня
взнуздать, как норовистого коня.
Пусть посещением невероятным
мы смущены, пусть не закреплено
свидетельством оно неоднократным,
видение бывает благодатным,
само в себя при нас углублено.
Ангел
Привык он отстранять склоненьем лба
все, что уподобляться может узам,
а сердцу вечным угрожает грузом,
чертя свои круги, судьба.
Их много в небе, занятых полетом.
«Приди, познай!» — они ему кричат.
Но легких рук его ты тщетным гнетом
своим не тяготи, не то закат
их приведет к тебе, чтоб разорили
они во тьме, разгневавшись, твой дом,
как будто бы тебя они творили,
чтобы схватить и сокрушить потом.
Римские саркофаги
Кто думать заставляет нас, что гнев
и суета, которые гнетут,
в теченьи жизни нами завладев,
продлятся дольше в сутолоке смут,
чем разлагается среди колец
и среди идолов тот, разодетый
для саркофага, где свои приметы
успел утратить он, мертвец,
неведомыми ртами хищно съеден,
безмолвными. Но где же затаен
мозг, чье призванье — трапеза такая?
При этом до сих пор водой не беден