ряд акведуков, где былых времен
струится вечно зеркало, сверкая.
Лебедь
Кто выносит лучше или хуже
гнет незавершенного, тот схож
с лебедем, ходящим неуклюже.
Но колеблет почву приближенье
смерти, нас бросающее в дрожь;
лебедю так предстоит скольженье
по воде, где, трепетно глубоки,
радостно расступятся потоки,
ибо со стихией тихо слит,
царственный в своей внезапной славе,
тем уверенней, тем величавей
умудренный плыть благоволит.
Детство
Быть может, я когда-нибудь пойму,
что значит настоящая утрата,
но если миновали без возврата
дни детства, кто мне скажет, почему?
Не признак ли ненастья затяжного —
напоминать, как много в детстве встреч,
когда приходят и уходят снова,
и все это затем, чтобы вовлечь
в жизнь, маловероятную подчас;
мы учимся, как вещи или звери,
терпеть по-человечески потери,
и образ наш переполняет нас.
Мы в детстве, как пастух средь многих стад,
который, даль уподобляя свитку,
на тяготы свои бросает взгляд,
а между тем нанизан, как на нитку,
его сбивает с толку длинный ряд
наглядных, четких, будущих утрат.
Поэт
Крыло мне наносит рану,
мой час, в полете твоем,
но что с моими делать я стану
устами ночью и днем?
Ни дома нет у меня, ни жены,
ни почвы нет, ни основы.
Предать меня вещи готовы,
мною одарены.
Кружево
I. «Что человечность, разве безупречно…»
Что человечность, разве безупречно
названье это, если зыбкий клад
изготовлялся так бесчеловечно,
что глаз твоих потребовал, чей взгляд
весь в кружеве… Ты хочешь их назад?
Ослепшая, пусть нет уже в помине
тебя, случалось ли когда-нибудь
корою благодарной к древесине,
к тебе вещице этой нежно льнуть?
Из прошлого стремилась к новоселью,
в судьбе лазейку, нет, прорыв тая;
и молча улыбаюсь я изделью
полезному, где вся душа твоя.
II. «И если мы, устав от пустяков…»
И если мы, устав от пустяков,
решим, что дело всякое ничтожно,
а поступать иначе невозможно,
и выросли из детских башмаков
напрасно мы, быть может, эта весть,
весть пожелтевших кружев, кружевная 
