Одно у меня движенье:
рукою тьму отстранять.
По мокрым камням скольженье,
и его не унять.
Стук — подобие трели.
Сердце мое давно
вторит этой капели
и смолкнет с ней заодно.
Капли все тяжелее.
Зверек ли в этой воде?
Где-то было светлее,
но позабыл я где.
II. «Представь, что мир окаменел вокруг…»
Представь, что мир окаменел вокруг,
все, чем дышал ты, что тебе светило,
а в этом камне даже не могила,
дыра для сердца твоего и рук.
А то, что будущим привык ты звать,
пульсацией сочти бесперебойной,
внутри тебя осталось раной гнойной,
упорно продолжая нарывать.
А прошлое как жалкий сумасброд,
над ним невольно твой смеется рот,
хоть раньше не смеялся недотрога.
Тюремный надзиратель вместо Бога
свой грязный глаз вперил к тебе в глазок.
И все же ты живешь. Твой длится срок.
Пантера
Jardin des Plantes, Paris
Зверь ходит и не видит небосклона.
Не светит в клетке ни один предмет.
Везде для глаз препона миллиона
стальных полос, а дальше мира нет.
О вкрадчиво грозящая наружность,
вселенной безысходной теснота!
Танцует сила, вычертив окружность,
где в центре воля грезой занята.
Порой приподнимается завеса,
и некий образ, пойманный зрачком,
блуждает в дебрях мышечного леса,
где сердце съест его тайком.
Газель
Gazelle Dorcas
Не рифма ли в магическом созвучье
двух слов ты вся, какой покорна вести
ты, безответная, когда на круче
лба твоего листва и лира вместе;
все прелести твои для нежных строк,
в которых слово — только лепесток
пугливой розы, и глаза смежить
приходится, чтобы могла ожить
ты перед ними; выстрелят вот-вот
четыре все твои ствола прыжками;
но слушает пока еще и ждет
твоя головка, поводя зрачками;
так, обернувшись озером лесным,
купальщица страшится вместе с ним.
Единорог
Упасть со лба на землю, словно шлем,
была молитва вечная готова,
когда средь леса сказочно густого,
на лань похожий, посетил святого
сей странный зверь, являвшийся не всем.
У оставлявших чуть заметный след
проворных ног был цвет слоновой кости;
зверь был в сиянье белое одет,
охотничьей не опасался злости; 
