нас души наши тоже предают.
Ависага
1. «Ее девичьими руками к ночи…»
Ее девичьими руками к ночи
обвили слуги старческое тело;
как сладостно бы время ни летело,
страшил ее на ложе неохочий.
Когда же раздавался крик совиный,
она, боясь неведомой беды,
лицо по-детски прятала в седины
клубящейся царевой бороды.
И звезды, ей подобные, дрожали;
отягощен был запахами мрак;
ей занавеси тоже угрожали
и содроганьем делали ей знак.
За старца между тем она держалась,
и ей на царском холоде в тиши
едва ли бы так девственно лежалось,
не будь она подобием души.
2. «Был царь воспоминаньями томим…»
Был царь воспоминаньями томим,
днем видел тени прежнего величья
и пса, который был царем любим,
а ночью кровом сводчатым над ним
виднелась Ависага, над морским
безжизненным прибрежьем высь обличья
небесного: грудь звездная девичья.
Он, знавший женщин, только хмурил брови,
как будто старцу сумрачному внове
еще не целовавшие уста.
Не ждал он от зеленой этой ветки,
что освежит она его лета;
он зяб, как пес, чье логово — тщета,
и лишь в крови своей искал последки.
Давид поет перед Саулом
I. «Царь, послушай, как влечет игра…»
Царь, послушай, как влечет игра
струн моих, о чем бы ни гадали
струны, ввергнув нас и звезды в дали,
чтобы мы дождями выпадали,
и в цвету земля была щедра.
Познавал ты девушек в цвету,
ароматом их завороженный,
и меня потом прельщали жены,
и виднелся отрок на посту,
стройный, у дверей настороженный.
Или звук лишился полномочий
Возвращать былое без препон?
Ночи, царь, твои, о эти ночи
и тела, которые охочи
льнуть к тебе, предотвращая сон.
Струны заодно с воспоминаньем.
Но какой дано струне стенаньем
повторить их темный, страстный стон?
II. «Царь, ты прошлых лет не потеряешь…»
Царь, ты прошлых лет не потеряешь,
плохи годы или хороши,
ты моей струне себя вверяешь,
но сойди ты с трона, сокруши
арфу, царь; ты струны изнуряешь.
Арфа, словно дерево в саду,
клонится, увешана плодами,
будущими смутными годами:
их я, как и ты, тревожно жду.
Думаешь ты, царь, когда державу 
