безличное пройти так может мимо,
лишь причиняя боль по временам,
которой в детстве жизнь была полна,
прочь уходить, поскольку не одна
вдруг рана открывается, как местность,
прочь уходить… Куда же? В неизвестность,
где теплая мерещится страна
и кажется кулисами окрестность,
где садом представляется стена.
Прочь — от чего? И что это: страданье,
природа, нетерпенье, ожиданье,
лишь безрассудство или же вина?
Взять на себя все то, что уличало,
свое, быть может, бросить существо,
скончаться в одиночку — для чего?
И неужели это лишь начало?
Гефсиманский сад
Он вышел в сад ночной, где время шло,
и множество седых олив серело;
в ладонях пыльных пыльное чело
от жаркой суши у него горело.
Еще и это. Морок слепоты,
когда Твои невидимы приметы.
Ты мне велишь провозглашать, что Ты
и был, и есть… А я не знаю, где Ты.
Ищу Тебя. Я потерял Твой след.
Во мне Тебя, как в камне, больше нет.
Зову Тебя, а Ты молчишь в ответ.
К Тебе со мною воззвала беда.
Везде в Тебе великая нужда.
А без Тебя что делать со стыда?
Сказали: ангел прилетел тогда.
Какой там ангел! Это просто ночь
Листала сад беззвучным дуновеньем,
Учеников тревожа сновиденьем.
Какой там ангел! Это просто ночь…
С другими рознилась она едва ли.
Таким ночам теряют счет;
лежали камни, и собаки спали.
Обыкновеннейшая ночь печали,
чтоб молча ждать, когда же рассветет.
Нет, ангелы не для таких молений,
и не для тех торжественный закат,
кто пережил утрату из утрат
и выпал из родимых поколений,
пред материнским чревом виноват.
Pietá
Исус, Тебе я ноги мою снова.
По-юношески были уязвимы
они в моих струящихся власах,
но, думалось, они неуловимы
и в терниях, как лебеди в лесах.
Твоя нетронутая плоть готова
к любви, хотя и в эту ночь мы врозь.
Ты моего не мог не слышать зова,
но мне с Тобою лечь не довелось.
Изранили Тебя, любимый, муки,
но нет, не я Тебе кусала руки,
и в сердце рана у Тебя видна,
куда войти могла бы я одна.
Моим устам скорбящим не дано
изведать наконец Твой рот усталый.
Исус, Исус! Где час наш небывалый?
Лишь в смерти я с Тобою заодно.
Песнь женщин, обращенная к поэту