Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 40)
в даль, к родным вещам, к первопричине.
Сафо — Алкею
Фрагмент
Кажешься ты мне чужим и странным,
Женщину во мне ты обнаружь!
Что ж молчишь ты перед несказанным
и стоишь, глаза потупив? Муж
истый! Вещи, скрытые словами, —
неприкосновенный наш запас,
как и наша девственность меж вами
уязвимо сладостна для вас,
как и мы, причастные к усладам,
склонны перед богом затихать;
Митилены яблоневым садом
я сочту, чтобы благоухать
нам в ночи, где зреют наши груди;
почему же только эту грудь,
эту гроздь, отверг ты ради пира
прелести, не смея посягнуть
на меня, но мне осталась лира,
так что все твое я восприму.
Этот бог делить не станет мира
на двоих, привержен одному.
Девичье надгробие
Ты в своем стремленьи неуклонном
возвещаешь вечный свой возврат,
деревце на берегу лимонном,
и твои в пылу неугомонном
груди все еще принадлежат
крови бога.
Странник беспокойный,
женщинам дарующий любовь,
сладостный, как мысль твоя, и знойный
высится над юным телом, стройный,
изгибаясь, как девичья бровь.
Жертва
О благоуханная истома!
Жилы превращаются в цветы;
я стройней с тех пор, как мне знакома
все еще неведомая ты.
Лепестки мои былые зыбки,
опадать их заставляет зной,
но зато звезда твоей улыбки
скоро засияет надо мной.
Все, что длится с детских лет часами,
назову тобой пред алтарем,
на котором жертва мы же сами;
он зажжен твоими волосами,
и венец груди твоей на нем.
Дневная песнь Востока
На берегу лежим или в постели?
Ласкает нас не свежесть ли морская?
Твои ли груди птицами взлетели,
восторг мой взлетом этим превышая?
Ночь, диким населенная зверьем,
которое кусалось и рычало,
чужда нам и страшна, но как в своем
смятении, встречая дня начало,
мы новый день, грозящий нам, поймем?
И лучше нам тесней соприкасаться,
как лепестку и трепетной тычинке,
чтоб не погибнуть порознь в поединке
с безмерным и его не опасаться.
Но тело к телу льнет порой напрасно,
найти в объятьях пробуя приют;
их единенье тесное опасно: 
