Он там, где мы наткнулись на препону.
Ему решетка лиры не преграда.
Нарушил он границу по закону.
VI. «Разве он здешний? Обоим пределам…»
Разве он здешний? Обоим пределам
принадлежит он ширью своей;
ивовым прутьям в стараньи умелом
велит он сплетаться, коснувшись корней.
Хлеб с молоком — для мертвых приманка;
на ночь убрать бы их со стола.
Веко во сне — для него самобранка,
что даже тени в себя вобрала,
явью смягчая тихие смуты;
чары дымянки с чарами руты
ясностью знака связал он один;
знаменье не потускнеет в глазницах;
славит он в горницах или в гробницах
пряжку-застежку, кольцо, кувшин.
VII. «Слово хвале! Как рудная жила…»
Слово хвале! Как рудная жила,
в камне-молчаньи таилась она.
Сердце Орфея — подобье точила,
где человеку достанет вина.
И в прахе голос его не хуже,
Божьим примером внушенный стих;
на его юге не ведают стужи
лозы, и нет ничего, кроме них.
В склепах гниют короли-недотроги,
тень привыкают отбрасывать боги;
хвала превыше лживых следов.
Он из тех, что остались гонцами,
и в дверях перед мертвецами
держит он блюдо хвалебных плодов.
VIII. «Заповедник жалобы плакучей…»
Заповедник жалобы плакучей
ограничен сферою хвалы;
вверен скорбной нимфе ключ над кручей,
слезный ключ в глазницах той скалы,
что выносит молча бремя храма.
За плечами жалобы — взгляни! —
чувство брезжит, будто младшей самой
быть ей суждено среди родни.
Мудр восторг, желанье слишком смело;
исчисляя горе неумело,
жалоба теряет счет эпохам,
но порой возносит кое-как
в небо, хоть его не тронуть вздохом,
голос наш, нестройный звездный знак.
IX. «Лишь тот, кто среди теней…»
Лишь тот, кто среди теней
поднимет лиру,
близок хвалой своей
этому миру.
Лишь тот, кто отведал там
с мертвыми мака,
стал дорожить и сам
нотою всякой.
Образ такой усвой:
пусть отраженье
смоет вода;
только в стране двойной
голос, как пенье,
нежен всегда.
X. «К вам постоянно меня влечет…»
К вам постоянно меня влечет. 
