не хитрость и не страх, как до сих пор,
их красться светлым лесом побуждали
лишь собственные уши; рев и крик
сошли на нет, когда среди пустыни,
где разве что шалаш встречал бездомных,
убежище из вожделений темных
со входом, чьи столбы дрожат поныне,
храм в диких дебрях слуха ты воздвиг.
II. «С напевом лира ласково слилась…»
С напевом лира ласково слилась,
и вышла девушка из их слиянья;
сквозь ткань весны разбрызгала сиянье
и, как в постель, мне в ухо улеглась.
И было все в ее глубоком сне:
луга, деревья, близость, отдаленье,
внезапный мой восторг и удивленье,
когда-либо ниспосланное мне.
Мир — сон ее. И как ты мог дойти,
о певчий бог, до мастерства такого?
Ее ты сотворил, не разбудив.
А где же смерть? Последний где мотив?
Ведь песня поглотить себя готова.
Не выронить бы… Девочка почти…
III. «Бог смог. Но как последовать и нам…»
Бог смог. Но как последовать и нам
за ним сквозь лиру тесную без двери,
когда на перекрестке двух артерий
в честь Аполлона не построен храм?
Желанью песнь, по-твоему, чужда
и целью не прельщается конечной.
Песнь — бытие. Бог может петь беспечно,
а нам как быть? Что делать нам, когда
на нас обрушиваются светила?
Нет, юноша, ты песню позабудь,
хоть голос горло рвет — пусть охватила
тебя любовь, такое вмиг пройдет.
У песни подлинной другая суть.
Вихрь. Дуновенье в Боге. Дух пустот.
IV. «Нежные, чаще входите в пределы…»
Нежные, чаще входите в пределы
чужого вздоха, который подчас,
двоясь на щеках, восполняет пробелы
единым трепетом сзади вас.
О, вы блаженны, пока вы целы;
исток ваш в сердце еще не угас.
Лук для стрел, для мишени стрелы,
улыбчивый блеск заплаканных глаз.
Не бойтесь даже тяжелой раны,
земле верните тягостный гнет;
тяжелы горы и океаны…
Деревья носят свое убранство,
посажены вами… Кто их снесет?
А воздух… А мировое пространство…
V. «Не нужно монументов. Только роза…»
Не нужно монументов. Только роза
пусть в честь него цветет из года в год;
и в ней Орфей; его метаморфоза
и там и тут; что толку от забот
об именах других. Когда поется,
поет Орфей, но он уходит в срок,
и разве сердце диву не дается,
когда переживет он лепесток?
Он обречен покинуть нашу весь,
и в страхе вероятном жертва лада,
превысившего словом все, что здесь. 
