Райнер Рильке – Победивший дракона (страница 20)

Maman, собственно, уже никуда не выезжала, но Шулины никак не могли этого понять; ничего не оставалось, как однажды к ним поехать. Дело было в декабре, после нескольких ранних снегопадов; сани заказаны на три часа, меня брали с собой. Но у нас никогда не выезжали пунктуально. Maman не любила, когда докладывают, что лошади поданы, и обычно спускалась слишком рано, а когда никого не заставала, ей всегда приходило в голову что-то, что она уже давно должна сделать, и начинала где-то наверху что-то искать или приводить в порядок, так что едва удавалось снова ее разыскать. В конечном счете все стояли и ждали. И напоследок она сидела, и все уже упаковано, но тут обнаруживалось, что что-то забыли, и приходилось звать Сиверсен, потому что только Сиверсен знала, где что лежит. Но потом вдруг неожиданно отъезжали, прежде чем Сиверсен возвращалась.

В тот день по-настоящему вообще не рассвело. Деревья стояли так, как если бы они не знали, что скрывается чуть дальше от них в тумане и есть ли что-то не терпящее возражений, чтобы туда отправиться. Между тем снова тихо пошел снег, и казалось, что последние штрихи подчищены резинкой дочиста и как бы въезжаешь на белый чистый лист. Ничего не слышалось, кроме звона колокольчиков, и не скажешь, где, собственно, он раздается. Наставал момент, когда он умолкал, как если бы истрачивался последний звонок; но потом снова собирался, накапливался и снова рассыпался от всей полноты. Можно вообразить себе слева звонницу. Но вдруг возник контур парка, высоко, почти над нами, и мы оказались в длинной аллее. Звон колокольчиков уже не прекращался; казалось, он висел гроздьями справа и слева на деревьях. Затем нас качнуло, мы объехали вокруг чего-то, и проехали от чего-то справа, и остановились посредине.

Георг совсем забыл, что дома там нет, а для всех нас в настоящий момент там стоял дом. Мы поднялись по парадному крыльцу, выводившему, как помнится, на террасу; и нас только удивляло, почему везде совсем темно. Вдруг открылась дверь, слева, внизу, позади нас, и кто-то крикнул: «Сюда!» – и поднял, и покачал туманный свет. Мой отец засмеялся: «Мы бродим здесь, как призраки», – и помог нам спуститься по ступеням.

«Но ведь только что все-таки стоял дом», – сказала maman и не могла так скоро привыкнуть к Вере Шулиной, когда она выбежала навстречу, теплая, смеясь. Теперь, естественно, пришлось, не мешкая, войти и больше о доме не думать. В тесной прихожей разделись и затем сразу оказались в самой середине лампового света и тепла.

Шулины – могучее поколение самостоятельных женщин. Не знаю, имелись ли у них сыновья. Помню только трех сестер. Старшая побывала замужем за неким маркизом в Неаполе и медленно ушла от него после череды бракоразводных процессов. Следующая – Зоя; о ней говорили, что нет ничего, чего бы она не знала. И прежде всего – Вера, эта теплая Вера; Бог знает, что с ней стало. Сама графиня, урожденная Нарышкина[93], собственно говоря, сошла бы за четвертую сестру, и в известном отношении самую младшую. Она ничего ни о чем не знала и обо всем осведомлялась у своих детей. Добрый граф Шулин чувствовал себя так, как если бы он был женат на всех этих женщинах, и обхаживал, и целовал их наперебой.

Прежде чем пожать руку, он громко хохотал и обстоятельно приветствовал каждого из нас. Меня передавали от одной женщины к другой, и они меня тискали и расспрашивали. Но я твердо решил, когда это закончится, как-нибудь вырваться и поискать дом. Я не сомневался, что дом сегодня еще стоит. Выйти во двор, впрочем, не так уж и трудно; между всеми платьями я прокрался понизу, как собака, а дверь в прихожую лишь слегка притворена. Но наружная дверь, входная, не хотела подаваться. Там оказалось много устройств, цепей и задвижек, и с ними я в спешке неправильно обращался. Вдруг она все-таки подалась, но с громким шумом, и, прежде чем я оказался на воле, меня схватили и втянули назад.

«Стой, у нас не удерешь», – сказала Вера Шулина весело. Она наклонилась ко мне, и я решил ничего этой пылкой особе не выдавать. Но она, когда я ничего не сказал, без дальнейших расспросов заключила, что меня за дверь гонит естественная нужда; она схватила меня за руку и уже пошла, и полудоверительно, полунастойчиво хотела меня куда-то потащить. Интимное недоразумение оскорбило меня сверх всякой меры. Я вырвался и сердито посмотрел на нее. «Я хочу посмотреть дом, – сказал я гордо. Она не поняла. – Большой дом во дворе, около лестницы».

«Чудной, – сказала она и снова вцепилась в меня. – Да ведь там уже нет никакого дома». Я настаивал.

«Давай сходим туда днем, – предложила она, отвлекая. – Теперь там не проберешься. Там проруби, а под ними – рыбные пруды папы, и они не замерзают. Ты туда упадешь и станешь рыбой».

И она снова втолкнула меня в светлые комнаты. Там все сидели и разговаривали, и я рассматривал их по очереди: они, естественно, ходят смотреть на дом, когда его там не бывает, – думал я презрительно; если бы maman и я здесь жили, он стоял бы там всегда. Maman выглядела рассеянной, в то время как все говорили одновременно. Она, конечно, тоже думала о доме.

Зоя присела рядом и задавала мне вопросы. На ее упорядоченном лице время от времени обновлялось выражение, как если бы она постоянно, переводя взгляд, что-нибудь рассматривала. Мой отец сидел, слегка наклонившись вправо, и слушал маркизу, заливающуюся смехом. Граф Шулин стоял между maman и своей женой и что-то рассказывал. Но графиня прервала его, я видел, посредине фразы.

«Нет, детка, ты себе вообразила», – сказал граф добродушно, но лицо у него вдруг стало таким же обеспокоенным, и он вытянулся над обеими дамами. Графиню не удалось отвлечь от так называемого воображения. Она вся напряглась, как тот, кто хочет, чтобы ему не мешали. Она делала маленькие протестующие движения своими мягкими в кольцах руками, кто-то сказал «Тсс!», и вдруг стало совсем тихо.

Позади людей теснились огромные предметы из прежнего дома, многие совсем вплотную. Тяжелое фамильное серебро блестело и выпукло расширялось, как если бы его разглядывали через увеличительные стекла. Мой отец недоуменно оглядывался.

«Maman принюхивается, – сказала Вера Шулина позади отца. – И все мы должны притихнуть, она принюхивается ушами», – причем она сама стояла со вздернутыми бровями, внимательная и вся – нос.

В этом отношении Шулины со времени пожара стали немного странноватыми. В узких, слишком натопленных комнатах беспрестанно возникал запах, и всякий раз его исследовали, и каждый высказывал свое мнение. Зоя возилась у печи со знанием дела и добросовестно. Граф ходил около и понедолгу стоял в каждом углу и ждал. «Нет, не здесь», – говорил он, переходя. Графиня встала и не знала, где ей следовало искать. Мой отец медленно поворачивался вокруг себя, словно запах прятался у него за спиной. Маркиза сразу предположила, что запах от чьей-то невоспитанности, уткнулась в свой носовой платок и по очереди на всех посматривала – не исчез ли запах? «Здесь, здесь!» – кричала Вера время от времени, как если бы она его настигла. И после каждого слова или выкрика становилось странно тихо. Что касается меня, то я старательно принюхивался вместе со всеми. Но вдруг (из-за жары в комнатах или слишком близкого сильного света) на меня впервые в жизни напало нечто вроде страха перед привидениями. Ведь только подумать: значительные, взрослые люди, только что говорившие и смеявшиеся, теперь, согнувшись, ходят и заняты чем-то невидимым; что они допускают, что существует нечто, чего они не видят. И охватывал ужас оттого, что невидимое нечто сильнее, чем они все.

Мой страх разрастался. Мне казалось, что, может быть, то, что они ищут, вдруг вырвется из меня, как сыпь; и они увидят и станут показывать на меня. В полном отчаянье я посмотрел на maman. Она сидела до странного прямо, мне показалось, что она меня ждет. Едва я подошел, как почувствовал, что она внутренне дрожит; так я понял, что как раз сейчас дом снова исчезает.

«Мальте, трусишка», – засмеялись где-то. Я догадался: Вера. Но мы с матерью не выпускали друг друга и переживали утрату дома вместе; и мы так и оставались, maman и я, пока дом еще раз не исчез – уже навсегда.

Но самым богатыми и почти неуловимыми опытами все-таки оказывались дни рождений. Ведь уже знаешь, что жизни нравится не делать в себе самой никаких различий; но в этот день ты встаешь с правом на радость, и его никому не оспорить. Вероятно, чувство этого права в каждом возникает довольно рано, ко времени, когда хватаешься за все и абсолютно все получаешь, и вещи, как раз когда ты крепко их держишь в руках, безошибочной силой воображения окрашиваются в интенсивный цвет твоего доминирующего желания.

Но потом вдруг приходят те странные дни рождения, когда, совершенно укрепившись в осознании своего права, вдруг видишь, что другие в нем не столь уверены. Еще хочется, чтобы тебя наряжали, как раньше, а затем получать все, что положено. Но едва проснешься, как доносится чей-то крик, что торта еще нет; или слышишь, как что-то разбивается, когда наводят порядок на столе с подарками. Или кто-то входит и оставляет дверь открытой, и ты все видишь прежде, чем тебе полагается видеть. Мгновенье, где происходит нечто вроде операции на тебе самом. Краткое, безумно болезненное вмешательство. Но рука, призванная его осуществить, натренирована и тверда. Боль быстро проходит. И как только ее преодолеешь, больше о себе не думаешь; теперь нужно спасать день рождения, присматривать за другими, предупреждать их ошибки, поддерживать их же собственное ошибочное представление, что они наилучшим образом со всем справляются. От них поблажки не жди. Обнаружится, что они беспримерно неловки, почти тупоумны. Они, что-то делая, входят к тебе с какими-то пакетами, предназначенными для других людей; ты бежишь им навстречу, а потом должен делать вид, что просто бежал по комнате, чтобы размяться, а вовсе не ради чего-то определенного. Они хотят ошеломить и с поверхностно подделанным нетерпением копаются на самом дне ящика с игрушками, где уже нет ничего, кроме древесной стружки; тут уж приходится выпутывать их из замешательства. Или, если сами же дарят тебе механическую игрушку, перекручивая, сворачивают ей шею уже при первом заводе. Поэтому хорошо, если заблаговременно поупражняешься перекрученную мышь или нечто в этом роде незаметно подталкивать ногой: таким способом часто удается их обмануть и избавить от смущения.