Павел Смолин – Севастополь (страница 25)

— А скажи, мил человек, ты вот это «слепошарый» — это ты по злобе или по глупости? Я спрашиваю, чтоб знать, обижаться мне или пожалеть тебя.

Гурьев аж подпрыгнул. Развернулся, набычился — он привык, что от его слов втягивают голову, а тут ему отвечают, да ещё вопросом, да ещё с подковыркой, которую он не сразу и раскусил.

— Ты чего сказал, очкарик? — набычился он. — А ну повтори.

— Повторяю, — всё так же спокойно сказал Лев. — Я спросил: ты по злобе дурак или от природы? Потому что по делу — меня немцы на этап вели, на расстрел, как раз за то, что я не прятался, а мост им один взрывал, пока они Крым брали. А ты говоришь — по подвалам прячусь. Вот я и думаю: ты не знаешь этого — тогда дурак. Или знаешь и всё равно языком метёшь — тогда сволочь. Что выбираешь?

Гурьев побагровел, шагнул вперёд, кулаки сжались. Здесь уже пришлось вмешаться:

— Так, мир! Антон, национальности это оружие капиталистов. Мы здесь — рабочие и крестьяне, а не русские, татары или евреи. Так, товарищ политрук?

— Так, командир.

— Да я… — скривился Гурьев, но я перебил.

— Лев — сапер. Чтобы взорвать мост, нужно знать его уязвимые точки. Дебил всю взрывчатку стратит, а мост только поцарапается. Лев — наш ключ к большим операциям. Ты же собрался до конца войны отбившихся от стада немцев пощипывать?

— Нет конечно!

— Значит все. Руки пожимать не приказываю, но разлагать коллектив не дам. Мы — в одной лодке, мужики. Перелаемся — ляжем здесь все без толку. Когда к своим выберемся — разбирайтесь как хотите, а пока… — я поднялся на ноги. — Дальше идем.

Мы подхватили поклажу и пошли дальше. Через двадцать минут я подозвал сапера:

— Лёва, знаешь мост… — я описал.

— Знаю, — кивнул он. — Конвоем по нему вели.

— Немцам этот мост очень нужен, — добавил я.

— Что рвать, что строить — с умом ко всему подходить надо, — улыбнулся он.

Глава 16

До моста мы шли двое суток, и за это время я понял, что прежней лёгкой жизни пришел конец.

Горы изменились. Раньше, в первые недели, немец в глубоком тылу чувствовал себя хозяином и был уверен, что ему бояться некого. Эта уверенность во многом и определила наш успех — мы били мягкие цели, среди которых оказался и Манштейн, чистили комендатуру, гуляли по лесу почти как у себя, а теперь воздуха стало меньше.

Над горами висел «рама». Я заметил ее на второе утро — двухфюзеляжный костыль-разведчик, такие нам под Севастополем много крови попортили. Она прочесывала квадраты, высматривала, вынюхивала — дымы, тропы, движение. Где-то там, наверху, в её кабине сидел корректировщик и наносил на карту всё, что шевелится. Опомнились короче немцы, поняли, что в их тихом тылу завелось что-то кусачее.

— Днем костры не жжем, — инструктировал я своих. — Совсем. Готовим ночью, в яме, на сухих дровах, чтоб без дыма. По открытому пространству не ходить — только лесом, под кронами. Увидите «раму» — замерли, не дёргаемся, движение она ловит. Кончилась лафа, мужики. Теперь по-серьёзному.

Шли осторожно, как не ходили раньше. И на второй день, перевалив через лесистый хребет, наткнулись на деревню. Точнее, на то, что от неё осталось.

Я почуял её раньше, чем увидел — по запаху. Горелым тянуло издалека — не свежей гарью, а застарелым, мокрым, тяжелым духом старого пожарища. Мы вышли на опушку, и внизу, в распадке, открылось пепелище. Десятка полтора дворов, и все — чёрные остовы. Печные трубы торчали над углями, как надгробия. Ни звука, ни собаки, ни петуха. Мертвая.

Группа встала. Я увидел, как у всех окаменели лица, и понял, о чём они думают, потому что сам подумал о том же в первую секунду. Это из-за нас. За наши дела. За Манштейна, за комендатуру. Немцы не нашли нас — так сожгли тех, кто под руку попался. Деревню. С людьми. В горле перехватило, в груди набух камень.

— Командир, — тихим, дрожащим голосом спросил Колька. — Это что же… это за нас, да? Это их — за нас?

Я отогнал шок и заставил себя думать рационально. Пепелище-то не новое, а даже если и новое — что, не воевать теперь, оккупантов задабривать⁈ Может и Москву без боя сдать⁈

— Стой, — велел я. — Молчи. Дай гляну.

Я пошёл вниз, к пожарищу. Пошёл смотреть — не из любопытства, а потому что нужно знать наверняка.

Не нужно было быть пожарным или следопытом, чтобы понять — угли-то старые. Не чёрные и жирные, как бывает после свежего пожара, а серые, обветренные, прибитые дождями, схваченные коркой. На головнях уже пробивалась плесень, кое-где зеленела трава — молодая, наглая, лезущая из мёртвой земли. Это — не неделя-другая. Я присел, тронул золу — холодная, слежавшаяся, не пахнущая уже ничем, кроме сырости и тлена. Я перевернул обгорелую балку — земля под ней была сухая, а на ней копошились мокрицы.

Три недели. Самое малое — три недели, а то и месяц. Это пожарище было старым. Меня накрыло черное, стыдное облегчение. Три недели назад нас тут и в помине не было. Мы тогда ещё даже из катакомб не вылезли, Манштейн был жив, комендатура была цела. До нас. Без нас. Не на нашей совести.

Радоваться над пожарищем, над пеплом людей, тому, что сожгли их не из-за тебя — это что-то, чего в человеке быть не должно. К черту.

Вернулся к своим с каменным лицом.

— Старое, — сказал я. — Месяц назад, не меньше. Не из-за наших подвигов, мужики.

Я увидел, как по лицам прошло то же, что у меня — сперва облегчение, потом стыд за облегчение, у кого мелькнул, у кого нет. Калюжный перекрестился. Колька шумно выдохнул.

— Слава богу, — вырвалось у него, и он тут же осёкся, поняв, что сказал «слава богу» над сожжённой деревней.

— Не слава богу, — тихо сказал Мальцев. — Нечему тут радоваться, Коля. Люди погибли. Что не из-за нас — не делает их живыми.

— Я не то хотел, — смутился Колька.

— Знаю, что не то, — сказал Мальцев. — Все мы не то хотели. Помолчим да пойдём. И запомним — вот за это с ними и воюем. Чтоб такого не было.

Помолчали. Хороший он был всё-таки политрук, Мальцев — когда говорил не казённое, а своё, выходило в самую точку. Мы постояли над мёртвой деревней, и каждый, думаю, дал себе какой-то зарок, а потом пошли дальше. К мосту. Делать свою работу — ту, ради которой и затевалось всё, и за которую вот так, пепелищами, расплачивалась земля.

Мост был хорош и охранялся. Это я тоже отметил как примету новых времён. Раньше мосты в тылу охранялись формально, по одному-двум часовым на каждом конце. Здесь — с обеих сторон будки, часовые, шлагбаумы, пара пулеметных гнезд. Не крепость, но и не комендатура с сонными картёжниками.

Ну или этот мост всегда так охраняли — больно широк и удачно расположен. Каменно-деревянный, на быках, перекинутый через горную речку в теснине, он держал дорогу, по которой немцы возили в горы и из гор снабжение, технику и людей. Объезд — далеко, километров тридцать по дерьмовым горным дорогам получается. Свалить мост — значит парализовать эту дорогу надолго, пока не наведут новый. Лев, едва глянув на него сверху, из кустов, где мы залегли, оживился, как охотник при виде дичи.

— Красавец, — прошептал он, разглядывая мост в трофейный бинокль. — На быках. Старой кладки. Вот сюда если положить, — он что-то прикидывал про себя, шевелил губами, — И сюда… уйдёт весь пролёт. Починят, но на быки нам взрывчатки не хватит. Командир, я сделаю, дай только к опорам подобраться и время.

— Подобраться и время — это моя забота, — сказал я. — Снять охрану и дать тебе работать спокойно. Твоя забота — чтоб рвануло как надо. Сколько тебе времени нужно?

— Полчаса. Лучше час. Если без спешки — сделаю чисто, и мост ляжет весь. Если гнать — заложу криво, рванёт, а полмоста устоит. Тут спешить нельзя, командир, тут как у хирурга — руки трясти не должны.

— Хер его знает, сколько времени будет, — признался я. — Делай сначала то, что можно сделать быстро. Время останется — усиливай. Мы насмерть стоять здесь себе позволить не можем.

Сапер кивнул.

— Все, отдыхаем и ночью идем, — убрал я бинокль.

Готовились до ночи. Я излазил подходы, вычислил часовых — их было шестеро: по двое на концах моста, двое в пулемётных гнёздах. Смены, маршруты, где темно, где фонарь, кто какой сектор держит. Работа знакомая, привычная, я делал её на автомате, и где-то на краю сознания привычно удивлялся, как ладно ложится наука той жизни на дело этой.

Дождавшись, пока большая туча скроет луну, мы выдвинулись. Часовых тихо — по уму, по очереди, чтоб ни один не успел вскрикнуть и чтоб смена на другом конце не хватилась раньше времени. Я взял одного у ближнего конца, Хасанов — второго, тенью, ножом. Пулемётчиков в гнёздах сняли так же — подобрались сзади, и всё. К тому времени, как мы зачистили оба конца, ни один немец не успел понять, что мост уже не его. Тихо. Чисто.

— Лёва, — позвал я тихо. — Твой выход. Работай.

Мне всегда нравилось смотреть за работой мастера своего дела. Даже если ничего не понимаешь, отточенные движения, спокойное, сосредоточенное лицо и словно сам собой появляющийся результат — все это заставляло порой глазеть часами.

Лев спустился к опорам — щуплый, в очках на бечевке, совершеннейший неуклюжий интеллигент с виду — и преобразился. Под мостом, в темноте, при свете прикрытого фонарика, появился другой человек: точный, спокойный, сосредоточенный, без единого лишнего движения. Он не суетился, не спешил, не дёргался. Он ходил вокруг опор, трогал кладку, что-то прикидывал, размещал заряды так и эдак, переставлял, тянул шнур. Лицо у него было отрешённое и довольное — лицо человека, который делает то, что умеет лучше всего на свете, и делает с любовью.