Павел Смолин – Севастополь (страница 24)

За костром стало тихо. Я смотрел на своих и видел, как сходит с лиц пьяное веселье. Гурьев сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. У Кольки ходили желваки. Хасанов смотрел в огонь немигающе, и в чёрных его глазах было что-то такое, отчего я порадовался, что Хасанов на нашей стороне. Калюжный тихо, сквозь зубы, выматерился.

— И много таких Андроников? — спросил я.

— Хватает, — вздохнул Карапет. — Не все, дорогой, ты не думай. Не все. Другие просто живут, — подумав, он добавил. — Пережидают. Одни — как я, голову в плечи спрятав. Кто и партизанам помогает тайком, хлебом, салом — за это каратели вешают, — опустив взгляд, добавил. — Андроники вешают. И наши Андроники, и русские, и татарва — кто хошь. Сволочь — она всегда сволочь.

— Передавим, — пообещал я. — Не сейчас, так после войны. У Союза руки длинные, спокойно жить Андроникам не даст.

— Столько лет прожил, а вглубь человека смотреть не научился, — вздохнул Карапет. — Ну да ладно, — встряхнулся. — Я ведь чего пришёл, кроме как песни ваши унять. Раз вы такие лихие, что большую немецкую машину на дороге пожгли, может, вам и ещё дело сгодится. Тут недалеко, в посёлке, комендатура ихняя сидит.

Комендатура — это хорошо.

— Рассказывай.

Он рассказал. Обстоятельно, толково, как человек, всю жизнь ходил к друзьям и родне из этого поселка. Комендатура — в бывшем сельсовете, каменный дом на краю посёлка. Немцев немного, гарнизон махонький: тут тыл, глубокий, спокойный, и кипиш до сюда еще не докатился. Человек десять-двенадцать немцев, при них полицаи из местных, душ пять-шесть, да староста. Часовые ночью — двое, может трое, и те, по словам Карапета, несут службу спустя рукава: куревом балуются, по нужде отходят, в карты режутся. Кого им бояться-то здесь, в десятках километров от фронта?

— А держат там кого? — спросил я. — Арестованных, пленных?

— Держат, — кивнул Карапет. — В подвале — притащили на днях кого-то. Ждут этапа, повезут в Симферополь, в лагерь.

Я слушал и в голове уже складывал картинку. Десяток немцев, расслабленных, спящих по ночам в зачищенном тылу. Двое-трое сонных часовых. Каменный дом на отшибе. Подвал с пленными. Склад — а в комендатуре всегда склад, оружие, припасы, конфискат. Надо брать.

— Мужики, — сказал я, оглядев своих. — Слыхали?

— Слыхали! — Калюжный аж подался вперёд, глаза горели — и от шнапса, и от Карапетова рассказа про Андроника. — Командир, да чего тут думать! Наведаемся! Покошмарим гадов, наших вызволим! За всё!

— За всё! — подхватил Гурьев, и остальные загудели, распаляясь, сытые, выпившие, злые после рассказа про карателя, готовые идти куда угодно хоть сейчас.

Я молча протянул руку, взял со стола недопитую бутыль шнапса и початую флягу и убрал в мешок.

Энтузиазм снизился примерно вдвое.

— Трезвеем, мужики, — приказал я.

— Эх. А так душевно шло, — расстроился Калюжный.

— Карапет, поможешь подойти? Тропами, чтоб незаметно?

— Помогу, — кивнул старик. — Доведу до посёлка, покажу дом. Дальше уж сами. Я в кровь не лезу, дорогой, стар я кровь лить. Но довести — доведу.

Весь следующий день мы готовились — спали, отъедались, чистили оружие, и я гонял своих по плану, пока не вбил в каждого, кому куда и что делать. Под вечер Карапет повёл нас тропами к посёлку.

Подобравшись в темноте, я осмотрел комендатуру. Всё было так, как сказал старик: каменный дом на отшибе, светятся два окна, над крыльцом — фонарь. Часовой у входа — один, бродит туда-сюда, винтовка на ремне за спиной, цигарка в зубах. Второго я нашёл с торца, у сарая — стоял, привалившись к стене и кажется, дремал. Третьего не было видно — может, и не было, может, внутри. Из трубы дымок, в одном окне движение — не спят ещё несколько человек. Остальные, надо думать, дрыхнут.

Я вернулся к своим — в овражке неподалеку залегли.

— Значит так, — зашептал я. — Делаем тихо, пока можно. Громко — в крайнем случае, когда уже обнаружат. Если громко — сразу драпаем, нету цели героически помереть. Каждый выстрел тут — это шум на весь посёлок, набегут. Поэтому первую половину работаем ножами и руками. Часовых снимаем тихо. Я беру того, что у входа. Хасанов — того, что у сарая. Калюжный, Гурьев — со мной, страхуете и работаете по тем, кто внутри бодрствует, желательно — тихо. Помним тренировки по метанию ножей?

Мужики кивнули, но не хотелось бы до этого доводить.

— Колька, Степан — в оцеплении, никого не выпускать, но не стрелять без команды. Товарищ политрук, на вас потенциальные проблемы с пленным.

Мальцев кивнул и размял руку, готовясь давать пощечины.

— Всё, мужики. Как мышки.

Подобравшись к курящему часовому, я достал нож Гарика, приподнялся, сделал пару шагов на полусогнутых, резко ускорился и зажал немцу рот, вонзив нож в спину на всю глубину. Тело забилось, кровь побежала по руке, дальше — судороги, и часовой обмяк. Я опустил тело. Ручеек крови добрался до цигарки, и она с шипением погасла. В ту же минуту от сарая бесшумной тенью вернулся Хасанов, кивнул — его готов.

Я быстро прошмыгнул к окну — в комнате двое немцев при свете лампы резались в карты. Один — лицом к двери, другой — спиной. Я показал жестами — один со мной, двое — через окно.

— Быстро! — жестом и губами добавил я.

Взяв трофейный штык-нож наизготовку в правую, а нож Гарика — в левую, я ворвался в комнату и бросил нож в дальнего немца, ломанувшись следом и краем глаза отметив, что Хасанов уже занимается тем, что сидел спиной. Попал в плечо, немец начал орать, но я прервал крик, вонзив нож в горло. Мешком плюхнувшийся через подоконник Петро не понадобился.

Быстро собрали патроны, навесили «маузер» на Гурьева и тихо пошли дальше. В соседней комнате, из которой в подвал вела дверь, дремал сидящий на табуретке немец-часовой. Не дав ему проснуться, мы начали спускаться. Снизу лестницы раздался громкий окрик на немецком, в пятне света внизу появился солдат. Он наставил на нас винтовку, и я понял, что если прямо сейчас не отвечу ему правильно, он выстрелит. За неимением паролей, отзывов и в целом языка в голове мне пришлось выхватить трофейный парабеллум, выстрелить в часового дважды и мощным прыжком выпрыгнув в подвал, пропустив над собой винтовочный выстрел и огрызнувшись в ответ.

— Сука! — выругался я, поднимаясь с пола. — Двоим залечь наверху, поглядывать за отходом!

Почти одновременно снаружи раздались выстрелы — Колька со Степаном, оцепление, отработали по тем, кто услышал выстрелы и решил прийти проверить в чем дело.

Вдоль правой стены подвала тянулись стеллажи, вдоль левой стояли мешки и ящики, а, левый угол перегорожен дощатой клеткой. В ней — худой мужик в оборванной форме:

— Свои, чтоли? — хрипло спросил он, слепо щура глаза.

— Свои, — ответил я и рукояткой пистолета снес щеколду. — Выходи.

Мужики тем временем старались успеть собрать побольше трофеев. Пленный вышел, сместился к мертвому часовому, похлопал по карманам и выпрямился, надевая на лицо круглые, перемотанные бечевкой, очки.

— Все, хорош! — поторопил я мужиков. — Наверх! — указал направление пленному.

— Соль, командир! — пробежал мимо меня Гурьев с мешком на плече.

Соль это хорошо — не только зайцев приправлять, а еще и обменный фонд: селянам без соли плохо. Опередив пленного, я вбежал по лестнице и по пути на улицу сгреб все бумаги, показавшиеся важными.

— Все, хорош! — отметил выбежавшего из подвала с мешком Калюжного. — Уходим! В темпе!

— Взрывчатка! — вдруг заявил пленный, ломанувшись в подвал.

— Десять секунд! — выдал я ему вслед.

Он вернулся через девять, с небольшим ящиком в руках. Я подхватил за вторую ручку, бойцы к этому времени успели покинуть комендатуру, и мы с пленным к ним присоединились.

Мы уходили в горный лес, сгибаясь под тяжестью трофеев, а за нашими спинами орали на немецком, пускали в небо сигнальные ракеты и готовились огрести от командования за такой эпичный косяк.

Погоню отрезала первая же растяжка, которую я оставил за нами — побоялись дальше лезть, и правильно сделали. Прошагав без остановки часа полтора, мы устроили привал в ложбинке, опустошив фляги за один присест. Ноги гудели, потряхивало от остатков адреналина.

— Че набрали-то? — спросил я бойцов.

Набрали изрядно — помимо мешка соли, имелись табак, мыло, пара немецких аптечек, спички и конечно же консервы с галетами. Отдельно — содержимое из ящика с трофеями, пара пачек наших патронов. Отлично, есть чем подкормить снайперку.

Пока мужики вскрывали консервы и мерились «уловом», я просмотрел бумаги. Большую часть — в утиль, но чистые бланки, пропуска, аусвайсы и прочую макулатуру оставил. Задумчиво покрутив в руках печать комендатуры, выбросил — воспользоваться не получится, потому что спалились. Отправил бумаги в тот же мешок, где лежало несколько комплектов немецкой формы — под Одессой пригодилось, может и здесь сгодится?

Пленный тем временем знакомился с бойцами:

— Лев. Лёва. До войны проектировал мосты, а с войной поменял специальность на сапёра.

Сапер — это хорошо. Особенно такой, кто за собой в трудной ситуации взрывчатку тащит и не бросает.

— Тоже мне улов — жид слепошарый, — буркнул Гурьев. — Куда он нам? Только в подвале сидеть и годится.

— Красноармеец Гурьев… — начал было Мальцев, но я махнул рукой, чтобы послушать ответ Льва.

Тот поправил очки и с иронией в голосе спросил: