Павел Смолин – Севастополь (страница 19)

К исходу девятого дня от моего взвода осталась горстка. В других взводах ситуация не лучше. Легендарная Чапаевская дивизия стояла до конца. Стояла там, где стоять было почти невозможно. Стояла насмерть. Я знал, что так будет. Знал с самого начала, но это конечно же не помогало — знать, что город падет и наблюдать это из первых рядов без возможности что-то изменить — разные уровни тяжести, и вторая давит несоизмеримо сильнее.

В какой-то момент наш участок просто кончился. Не было драматичного прорыва, не было последнего рубежа с трепещущим на ветру посеченным знаменем — просто однажды утром выяснилось, что соседей слева больше нет: там, где вчера стояла другая рота, теперь поселились немцы. Справа — то же самое. Серая река обтекала нас с обоих флангов. Еще час, и нас возьмут в кольцо, чтобы добить или отправить «освобождаться трудом». Освобождаться от бренной телесной оболочки.

Я слушал, как смолкает стрельба — слева, справа, дальше за спиной, и эта тишина была хуже той четырехдневной бомбардировки. Эта тишина отзывалась лицами бойцов и знакомыми до мельчайшей щелочки позициями, которые больше не наши. Линия давно развалилась на гаснущие очаги безнадежной обороны. Осада Севастополя заканчивалась.

— Отходим! Наза-а-ад!!! — донеслось слева-сзади.

— Отходим!!! Наза-а-ад!!! — сипло, добивая сорванные днями команд связки, подхватил я.

Пригнувшись, пропустил над собой метивший в глаз немецкий штык, контрударом попал в сердце, со скрипом штыка о ребра высвободил винтовку с оставшимся в ней патроном прострелил горло снесшему Федьку с ног немцу. Прыгну вперед, за шкирку вздернул пацана на ноги, поджопником поторопил пробежавшего мимо Кольку и бросился вдоль скалы к спасительной щели, доверив Хасанову замыкать — на полусогнутых убегая с нами, он успевал огрызаться назад из трофейного «маузера».

— Суки-и-и!!! — орал Калюжный, подбегая к щели с другой стороны.

Я перепрыгнул через труп Кириченко — командир первого взвода лежал лицом на бруствере, белые волосы под фуражкой заляпаны кровью. Дальше перепрыгнул через пару бойцов и увидел стоящего у входа в катакомбы Бережного — взъерошенный, худой, пошатывающийся от усталости старшина обосновался в укрепленном мешками «домике» рядом со входом. Перед ним — ППШ, и, полагаю, не пустой.

— Отходим!!! Все вни-и-из!!! — орал старшина.

Справа, привалившись к мешкам спиной, сидел худющий, серый от усталости, покрытый коркой крови, нагара и грязи ротный. Капитан — чуть больше месяца назад повысился. А теперь…

— Сидорин… — прохрипел он, подняв на меня взгляд.

Рука капитана прижимала к животу насквозь пропитанную кровью тряпку. У меня уже не было сил грустить и удивляться — всё, кончилась Чапаевская, снизу доверху.

— Я, — тяжело дыша, отозвался я, поджопником загнав Федьку в пещеру, у Кольке и Калюжному. — Пошел! — кивнул на пещеру Хасанову.

— Сидорин, выведи ребят, — медленно, тихо приказал капитан.

— Выведи! — подхватил старшина. — Хоть кого-то выведи!

— Пошли, — позвал я Бережного. — Нечего держать уже.

— Я капитана не брошу! — ухмыльнулся тот. — Давай, пошел, контуженный!

Моргнув, я козырнул и забежал в пещеру. Почти сразу за спиной раздалась пара коротких очередей. Глаза привыкли к тусклому свету окопной свечки, и я быстро сосчитал всех, кто остался.

— О, и ты здесь, Семен Игнатьич, — нашел в себе силы подколоть политрука.

— Севастополь закончился, а личный состав, к счастью, нет, — ответил Мальцев неожиданно тихим, подавленным голосом.

Я моргнул.

— Идем, — велел я мужикам.

На карту этого сегмента катакомб мне смотреть не нужно — и так помню, куда нам. По пути я стирал метки — свои без сожалений, оставленные еще рукой Прохорова — с легкой горечью. Автомат Бережного снаружи принялся огрызаться чаще. Когда мы прошли с сотню метров, до нас донесся приглушенный поворотами и пещерами взрыв снаружи, и автомат замолчал.

Два фонаря на все двенадцать человек. Патроны — только те, что в винтовках и остатки в карманах. У Реваза на плече пулемет ДП. Треть диска патронов. Моральное состояние такое, что кроме тяжелого дыхания, тихих матов и слез иных звуков нет.

Я, Калюжный, Колька с Федькой, Хасанов, Гурьев, Реваз, политрук, Зотов и трое уцелевших бойцов роты. Двое — перевязаны и слабы, но не бросать же? Шли медленно. Раненые стонали, и звук в каменных кишках разносился жутко, отражался, множился, будто стонал сам камень.

Немцы, конечно, не захотели отпустить нас с миром. Сзади, в темноте, звучала надоевшая до боли немецкая речь, метались отсветы фонарей. Разок бахнуло — старшина не даром крепко-накрепко запрещал соваться в свою пещеру, где кроме нескольких комплектов ХБ ничего не осталось.

— Гасите свет! — скомандовал я. — Один фонарь оставить, второй в карман. Догоняют — огрызаемся, бьём с колена, поодиночке, на вспышку. Патронов на донышке, поэтому аккуратно. И прячьтесь за поворотами, в лоб не лезьте.

— Толку-то с этого? — спросил боец из роты. — Зачем вообще сюда полезли? Как крысы в лабиринте помрем теперь.

Раздался звук удара, следом — голос Реваза:

— Отставить, дорогой! Кто «помрет»? Никто не помрет! Шевели ногами!

Опьяненные взятием города, потерявшие за время осады тысячи друзей и знакомых, жаждущие мести и от этого неосторожные немцы разделились на группы и перли наугад, неплохо демаскируя себя фонарями и не стесняясь идти в полный рост. Нам пришлось переждать свистяще-гремящее эхо длинной очереди из правого прохода штольни. Нам было нужно прямо, поэтому мы огрызнулись пятком одиночных на вспышки и фонари. Раздались крики боли и ругань на немецком, из прохода полетела еще одна длинная очередь, и сразу по ее завершению, под прикрытием одиночных выстрелов в сторону залегших немцев, мы перебежали «перекресток» и пошли дальше, время от времени повторяя такие перестрелки.

В одной из них достали Зотова — очередь хлестнула из-за поворота, слепая, наугад, и нашла грудь Зотова. Веером. Зотова отбросило, он охнул и затих.

— Некогда! — одернул я бросившегося к нему политрука. — Дальше!!!

Уходили запутанными ходами, лазами, через обвал ползли на животе под нависшей плитой. Двое раненых, которых мы последние полчаса едва ли не несли, замолчали по дороге — я даже не сразу понял, что несём уже мёртвых. Оставили.

На привале, в каменном мешке, когда мы смогли оторваться от погони (временно, но и то хлеб), Колька подал голос — сел, привалился к стене, и в темноте его не видать, только голос:

— Командир. А давай к Инкерману. Там наши, там штольни большие. Целая армия засела, говорят. Сила. Чего нам по дырам мышами?

— Точно, — подхватил боец. — К своим. Вместе оно сподручнее.

Я зажмурился. Инкерман. Настоящий подземный город. Тысячи людей, которых немцы будут морить голодом, выкуривать дымом и травить газом. Твари.

— Нет, — ответил я. — К Инкерману не пойдём.

— Почему? — Колька аж привстал в темноте. — Там же наши, командир. Бросим?

— Туда не пробиться. Между нами и Инкерманом немцы — и сверху, и снизу. Поляжем по дороге.

— А если дойдём?

— А если дойдём, там будет еще хуже.

— Откуда ты знаешь, что хуже?

И вот тут я не ответил сразу. Потому что ответить было нечем — тем, что есть, не скажешь. Постоял в темноте, послушал, как капает вода с потолка.

— Коль, ты же не дурачок. Подумай — Инкерман это тупик. Со всех сторон окружен. И Инкерман — это большая проблема для немцев. Ты че думаешь, они туда вот так, дуриком, с автоматом наперевес сунутся? — указал за спину. — Хер там — они выходы и щели закупорят и начнут закачивать дым и газ ядовитый. Хочешь?

— Тем более! — подскочил с камешка Колька. — Их спасать надо!

— Спасением Инкермана займется командование и другие части, — влез политрук. — Василий Кузьмич, куда мы идем?

— К балкам. Там проходик есть, — ответил я. — Предположительно — незамеченный, потому что далеко, неудобно и кусты со всех сторон. Дальше — в горы будем пробираться. Дальше — к своим.

Через какое-то время, когда мы уже двинулись дальше, далеко за спиной, сквозь толщу камня, прокатился гул. Глубокий, утробный, не похожий ни на обстрел, ни на бомбу — будто застонала сама земля и осела. Все замерли.

— Это чего? — шёпотом спросил Федька.

— Камень, — сказал я. — Обвал где-то. Идём.

Соврал. Мальцев в узком месте поравнялся со мной, тронул за рукав, спросил одними губами, чтоб другие не слышали:

— Мы слышали, так сказать, решение проблемы Инкермана?

— Может быть, — ответил я.

— Ты потому и не пустил.

— Потому что задачей является только то, что можно решить, — скривился я. — Герои вокруг, Семен Игнатьевич, им за Родину помереть слаще меда. Рано и бесполезно сейчас.

Он посмотрел на меня в свете фонаря — долго, понимающе, как умел только он — и больше не спрашивал.

Реваза задело у самого выхода. В воздухе уже появилась свежая нотка, пламя окопной свечки в руках Гурьева заколебалось. И тут, в последней слепой стычке, по нам ударили из бокового хода. Мы отбились, проскочили, но Реваз с криком рухнул на землю.

Подхватили, оттащили подальше от опасного прохода. Я обернулся.

— Колено. Отбегался, — с поразительным спокойствием сообщил Реваз.

Я посветил. Отбегался.

— Дотащим, — ответил я. — Перевяжем, будешь как козел горный скакать.

— Другие поскачут, — грустно улыбнулся он. — Куда в горах с такой гирей? Ну-ка отпусти! — оттолкнул помогавших ему идти, заодно отобрав у Гурьева свой ДП. — Здесь сяду, — сел, пристроившись за камнем. — Удобно, горловина. У меня треть диска. Как раз проститься, — издал тихий смешок. — Не сберег я Гочу, командир. Так хоть вас сберегу. И за Гочу. Иди, не обижай.