Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 6)

— Географию. Но считать в школе учат всех.

— Второй понесёте вы.

— Я?

— На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.

Он открыл рот. Закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Только я не знаю, как его держать.

— Как любой инструмент — с любовью.

Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.

— Всё берём?

— Всё.

— Правильно, — решил он и начал грузиться.

Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.

Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно — шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.

— Здесь, — сказал я.

Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул — длинно, со свистом.

— Вятка. Тушёнку.

Вятка достал три банки — наши, закопчённые — и три немецкие. Посмотрел на немецкие.

— Это чего?

— Мясо. Написано.

— Где?

— Не знаю, где. Но должно быть.

Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.

— Хер там мясо, сахаром пахнет, — заключил он.

— Поищи еще, — предложил я.

Вятка поискал ножом:

— Фрукт какой-то.

— Тоже хорошо.

Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.

— Прокудин, — спросил лейтенант. — Ну?

— Свинья, — сказал Вятка с полным ртом. — Немецкая. Жирная. Но не в банке — на дороге осталась.

Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.

— Значит, живём. — Я вытер штык о траву. — Вятка, фляга.

Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.

— Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.

Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.

— Это что?

— Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.

— Это не водка.

— Та у этих немцев все через орднунг.

Он протянул флягу мне. Я глотнул — жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.

— Всё? — спросил лейтенант.

— Всё. Остальное — когда дойдём.

— До Столбцов?

— До Берлина.

Вятка засопел.

— Прокудин, вы опять смеётесь?

— Я, товарищ лейтенант.

— Над чем?

— Над Берлином.

Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.

— Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.

— Так точно.

— Это приказ.

— Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.

— Ну.

Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту — дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.

Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов — двадцать четыре.

Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах — широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.

А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.

Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел — он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.

Я подошёл. Вятка за мной.

Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.

А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.

— Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.

— Там мёртвый.