Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 8)

— Я покажу. Там рукоятка, там курок, там лента. Остальное само.

— А лейтенант ваш — на подводу?

— На подводу. И коробка. И пулемётчик Федя с Вяткой рядом пешком, чтобы вам веселей было.

Он думал.

— А второй немецкий? — спросил он.

— Второго нет.

— Я вижу второй.

Второй лежал у лейтенанта Кожемяко на коленях. Лейтенант держал его как журнал.

— Товарищ лейтенант, второй — это личное оружие лейтенанта Кожемяко. Он учитель географии, и пулеметом дисциплину до войны поддерживал. Он с ним не расстанется, он к нему привык.

Кожемяко поднял голову и подтвердил:

— Я привык.

Гусев посмотрел на него, на очки с треснувшей линзой, на ногу.

— Ладно, — решил он. — Один. И ленты. Грузите.

Подвода с пушкой вытащилась к обеду. Кожемяко ехал на первой, сидя на мешках, с MG-34 на коленях и с моим ДП рядом, потому что ДП на подводе — это тоже пулемёт, а мне на плече хватало ДТ. Вятка шёл рядом с подводой, положив руку на борт, как на плечо. Артиллеристы шли вразнобой и на нас косились — на пулемёты, на диски, на лейтенанта, который сидел, как на экзамене.

Гусев шёл впереди с планшетом.

— Довнар, — позвал Кожемяко с подводы.

— Товарищ лейтенант.

— Вы ему сказали — «личное оружие».

— Сказал.

— Это неправда.

— Это переговорная позиция, товарищ лейтенант. Он хотел два, я хотел ноль. Получилось один. Это и называется договориться.

— В уставе такого нет.

— В уставе много чего нет. Подводы, например.

Он помолчал.

— Довнар. А если бы он не согласился?

— Согласился бы. У него тридцать человек и ни одного пулемёта. Я ему просто дал повод.

Вятка сзади засопел.

— Прокудин.

— Я, товарищ лейтенант.

— Вы над чем?

— Над тем, что он лейтенанту пулемёт оставил. А диски танковые — себе.

— А что, надо было наоборот?

— Не. Правильно. Диски-то легче.

Дорога пошла в гору, в сосны. Сзади, за рекой, далеко, опять ухнуло — раз, другой. Гусев оглянулся, прибавил шагу. Подвода заскрипела.

Глава 3

Сборный пункт в Столбцах был на станции, и станция горела.

Не вся — пакгауз в дальнем конце, чёрным, лениво, и никто его не тушил. На путях стоял эшелон без паровоза, с открытыми дверями теплушек, а в теплушках сидели люди. На перроне тоже стояли люди. На площади перед вокзалом стояли грузовики, подводы, одна пушка без передка и люди. Все смотрели в одну сторону — на восток, на дорогу, по которой ничего не ехало.

Гусев ушёл искать начальство и вернулся через полчаса с бумажкой.

— Нас — в Дзержинск, на позиции. — Он посмотрел на бумажку так, как будто на ней было написано что-то другое. — Без снарядов.

— Найдут, — утешил его я.

— Ага. — Он сложил бумажку. — Вам — к майору. Вон, у водокачки. Он всех пехотных собирает, кто без части.

— Подводу оставите?

— Подводу — нет. — Он посмотрел на Кожемяко на мешках. — Лейтенанта до водокачки довезём. Дальше сами.

— Спасибо, товарищ лейтенант. Пулемёт вам понравится. Только воду в него не лейте, он не наш, он шнапсом питается.

— Я понял, что не наш, — устав от меня за долгий путь, вздохнул Гусев и пошёл вперёд.

Майор у водокачки был маленький, круглый, в фуражке, сдвинутой на затылок, и с тетрадкой. Перед ним стояла очередь. Он записывал каждого — фамилия, часть, откуда — и показывал карандашом, куда идти. Куда идти было три варианта: к грузовикам, к теплушкам и «ждать».

Мы подошли втроём. Кожемяко на костыле, с MG-34 на плече. Вятка с коробкой, с дисками, с ДП. Я с ДТ.

Майор поднял голову. Посмотрел на пулемёты. На ногу. Опять на пулемёты.

— Это что?

— Расчёт ДП, товарищ майор. Идём от Лиды. Лейтенант Кожемяко, командир взвода, ранен. Пулемётчик Федя. Красноармеец Прокудин.

— Пулемётчик кто?

— Федя.

Он посмотрел на меня.

— А по фамилии?

Я достал книжку.

— Довнар. Ефрейтор.

— Ты чего, свою фамилию по книжке читаешь?

— Об кузов приложило, товарищ майор. Три дня назад. Летел.

— Летел, — подтвердил Вятка.

Майор записал. «Довнар. Прокудин. Кожемяко». Посмотрел на пулемёты ещё раз.

— Трофейный чей?

— Лейтенанта. Личное оружие.

— Личное оружие лейтенанта — наган.

— За время пути наган мог подрасти.

Майор открыл рот. В этот момент сзади, от эшелона, кто-то заорал «идут!». На площади все повернули головы на восток, и майор тоже, и я тоже. По дороге с востока никто не шёл. Через минуту все повернулись обратно, а где-то слева послышались затрещины — инициатор ложной тревоги получил внушение.