Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 5)

— В деревню? — спросил он.

— В деревню. Только не на этом. — Я слез. — Вятка, ты с лейтенантом здесь. Пулемёты под брезент. Если что — лейтенант командует, ты сопишь.

— Я и так соплю.

— Вот и не останавливайся.

Лейтенант посмотрел на меня поверх очков.

— Довнар, а если в деревне немцы?

— Тогда я вернусь быстрее, чем ушёл. Пулеметчики, товарищ лейтенант, бегают лучше, чем стреляет, а если кто иное скажет — не верьте.

— Это неправда, — сказал Вятка.

— Вот видите, — развел я руками, взял трехлинейку Хомы и пошел по картошке.

Мужик стоял у крайней хаты, у колодца, и смотрел, как я иду. Не прятался, не махал. Стоял, опершись на журавль, в кепке, в пиджаке поверх рубахи, лет сорока пяти, с усами и лицом, которое ничего не выражало. Рядом с ним на срубе стояло ведро.

Я подошёл. Он подвинул ведро.

— Пей, солдат.

Я напился. Вода была ледяная, с привкусом железа.

— Немцы были? — спросил я.

— Утром. Три мотоцикла. Проехали, не останавливались. — Он посмотрел мимо меня, на лес. — Обратно проехало два. Быстро ехали.

— Ну и ладно.

— Ну и ладно, — согласился он.

Мы помолчали. Он рассматривал меня, не торопясь, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую не собираются покупать, но всё равно интересно.

— Откуда сам?

— Заболотье. Бобруйские.

— Знаю. — Он кивнул. — Далеко тебе.

— Ничего, я не спешу.

— Спешишь, — не поверил он.

Я поставил ведро на сруб.

— Мне на Неман надо. Не через мост.

— Через мост тебе не надо, — согласился он. — Там ихние с обеда стоят. Пушку поставили. — Он показал подбородком за хаты. — По дороге до Щорсов, а перед самой деревней, где ольха, — направо, тропой. К вечеру выйдешь на брод. Там коровы ходят, там и ты пройдёшь. Вода по пояс.

— Спасибо.

— Не за что. — Он не сдвинулся с места. — Патронов нет лишних? Винтовочных.

— Зачем?

— От бандитов. Мало ли кто теперь по лесу пойдёт.

Я посмотрел на него. Он на меня.

— Че бы нет, — пожал я плечами и подарил деду обойму.

— Благодарствую, — убрал он в карман. — Живы будете — свидимся. Ты как звать?

— Пулемётчик Федя.

— Бригадир Костюк. — Хмыкнув в усы, отзеркалил он, наконец отпустил журавль и взял ведро. — Демьян. Бригадиром тут был, до колхоза. Ну, и при колхозе тоже.

Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.

— Мужик как мужик, — сказал Вятка, когда я закончил рассказ.

— Мужик как мужик.

— Зря патроны дал, — пожадничал лейтенант.

— Может и зря, а может и нет, — развел я руками.

— Подозрительный. Стоял, не боялся, — заметил лейтенант. — Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.

— Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, — заявил я. — Вы — с картой, а мы с Вяткой — без.

— Это устав.

— Вот и подозрительно.

Он засмеялся в нос и сразу сморщился — нога.

Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.

Я заглушил.

— Ну всё, — вздохнул Вятка.

— Всё.

— Жалко.

— Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.

Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.

— Довнар, восемь километров.

— Семь, а было-то двадцать.

— Я не дойду.

— Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.

— Че?

— Костыль лейтенанту.

Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.

Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.

— Не унесём, — подлил он пессимизма.

— Унесём.

— Довнар, посчитайте. Прокудин — коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты — ещё девять, плюс ваш пулемёт — одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один — двенадцать, две коробки лент — восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий — некому.

Я посмотрел на него.

— Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?