Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 3)

— Рад тебе, батюшка, — поприветствовал я экзарха.

Крепкий мужчина «в самом расцвете сил» за прошедшие годы покрылся сединой, украсился глубокими морщинами, похудел, но телесная немощь ничего не смогла сделать с выправкой, уверенной походкой и взглядом, который не «смотрел», а словно передавал информацию дальше, мозгу.

Отдав слуге темно-бордовую мантию, украшенную спереди и сзади широкими зелеными скрижалями с крестами и евангельскими символами, Евфимий улыбнулся в ответ:

— Сто лет, сто зим, Гелий Далматович! И я рад тебе. Рад, что громоотводы великой пользою для всего Православного мира обернулись.

Радуется, что не ошибся.

— То ли еще будет, батюшка, — хмыкнул я. — Присаживайся, отдохни с дороги. Булки горячие есть, сладкие да сдобные. Отвары горячие, ароматные. Или тазик с водою горячей, ноги отогреть?

Оправив темно-вишневую, «глубокого», поглощающего свет оттенка рясу с золотой тесьмой по краям, Евфимий уселся, стукнув друг о дружку рамками двух панагий на своей груди и чудом не дав им ударить о наперстый крест. Сняв с головы черный, высокий клобук с вышитым спереди небольшим крестом, он аккуратно положил его на поднесенную слугой подушечку:

— Благодарю за гостеприимство твое, Гелий Далматович. Не нужно ничего — Его Святейшество зело радушно встретил.

Отчет начальству — первое дело, а ко мне Евфимий заехал по личной инициативе, и я это ценю.

— В Киеве погода помягче, — начал потихоньку переходить к делу экзарх. — И урожаи не нашим чета. Поговаривают — «Москва земли Киевские объедать собирается», мол, Государь дружинников специальных набирает, хлеб у тамошних крестьян отбирать.

И почему это настолько сильно напоминает мне мантры конца XX века? Ладно тогда, когда хоть какие-то основания для таких мифов были, пусть и с натяжкой, но теперь-то?

— Любят люди страшилки выдумывать, — пожал я плечами. — На кой Государю своих же людишек хлеба лишать? Он за каждого радеет, денно и нощно за нас, сирых, Господу молится. Но, ежели начистоту, мне, грешному, такие слухи предпочтительнее старых.

Взбудоражатся крестьяне, тайников с хлебом наделают, и этим эффект и ограничится: не придут Государевы «хозрасчеты», и хлеб из окрестных лесов обратно в лари перекочует, а «Антихрист» останется. Может самому через купечество свое чего-нибудь «вбрасывать» заведомо нелепое, но страшное? Подумаю — нормальный рычаг воздействия. Если народу не подбрасывать «бодрящие» темы, он, зараза, начинает о реально важном думать.

— Слухи — что трава сорная, — вздохнул Евфимий. — Парочку приходских в Киеве от Церкви отлучили, смилуйся, Господь, над их душами грешными, — перекрестились. — За речи неразумные. О «печати Антихристовой» говорили, о «хитростях данайских», про чудеса неправедные, без благословления…

Я скривился как от монастырской каши «старого образца». Кушал ее, конечно, и не без радости — другого-то все равно на столе не сыскать — но до чего же было невкусно!

— Не ведают, что творят, — вздохнув, развел руками Евфимий. — За шкуру свою, саны да деньги этакую погань в головы неразумные садят. Как попу-то из прихода своего не верить?

— Не виню люд простой, батюшка, — заверил я. — И даже люд чуть выше не виню — не сами батюшки сельские погань выдумывают, им оно просто не нужно: на приход его никто не зарится, мелка добыча.

— Мелка, — согласился экзарх. — Я також посчитал, посему увещеваниями да воззваниями к совести приходских узнал, что погань им в уста иереи вложили. Тож ныне от Церкви отлучены. И в них совесть разбудить вышло, свидетельства супротив Архимандрита Печерского дали. Сана лишен за попустительство, но отлучать от Церкви словно и не за что оказалось, — Евфимий развел руками.

— Понимаю великую сложность труда твоего праведного, батюшка, — кивнул я.

На каждом этапе годами и десятилетиями «держащие» систему люди пытались не мытьем, так катаньем противодействовать, сбивать с пути, увещевать, молиться, завуалированно угрожать, кланяться подарками — все, что всегда и везде бывает при попытке «почистить» большую структуру.

— Далее епископу строгое внушение объявили, да предписали клир от смутных речей очистить. Это — все, что мы могли сделать, — добавил экзарх.

Не в беспомощности расписался, а в принятии объективной реальности — это немалого интеллекта и знаний о мире требует.

— Не перекрыть источник погани сей, — продолжил Евфимий. — Широко расползлись, многие тысячи людей смущают. Слухи — что воздух. Людей наказывать и далее можно, но воздух от Церкви не отлучишь — не поможет сие.

— Понимаю, батюшка, — улыбнулся я. — Спасибо, что рассказал сие. Уверен — Церковь крепко о противодействии слухам думает, и я думать стану.

— Добро́, — улыбнувшись, Евфимий поднялся со стула и надел поднесенный ему клобук. — В страхе корень всего, — развел руки, позволив слуге надеть мантию. — А страх от перемен проистекает. Велики перемены нынче, неспокойны земли католические. Нет в людях простых зла — напуганы просто, дрожь земли под ногами чуют. И не благодари — не для того Церковь стоит, чтобы глаза на мракобесие да погань закрывать. Но и не для того, чтобы за каждый шепоток карать, — епископ закончил облачаться и посмотрел мне в глаза. — Не тревожься, Гелий Далматович. Великую пользу ты Руси приносишь. Церковь с тобой, и Государь тебя шибко любит. Не серчай на него, что со слухами борьбы через силы свои державные не затевает: привык он так.

— Не серчаю, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула для нормального прощания с уважаемым гостем. — Сам бы на месте его так делал. Тяжела шапка Мономаха, и мы здесь для того, чтобы горечи Государевы уменьшать, а радости ему — прибавлять.

— Так, — улыбнулся Евфимий.

Я подошел и сложил руки лодочкой:

— Благослови, батюшка, на дела полезные, да на битву с тоской душевной.

— С Богом ступай, Гелий Далматович, — перекрестил меня экзарх. — Вся Русь видит — нет в тебе зла.

— Спасибо, батюшка. Буду рад, ежели найдешь время в Мытищи мои приехать, с семьей моей познакомиться, с грехом чревоугодия побороться, да диковины посмотреть. И батюшки мытищинские рады тебе будут.

— Коли зовут, отчего бы и не приехать? — улыбнулся Евфимий. — Дел покуда много, но едва закончатся, пришлю до тебя человека за приглашением.

— Буду ждать, — улыбнулся я.

Лютая, ветренная, малоснежная зима 1561 года ледяной хваткой сковала Русь. Трубы и отверстия «старого образца» без продыху пускали дым, люди отложили до весны свои «внешние» дела, привычно кутаясь в одежки и с тревогой наблюдая, как убывают запасы. Часто сия тревога была лишней — сигнал «готовиться к худым временам» по Руси пролетел громко, и очень многие затянули пояса заранее, чтобы скопить побольше продуктов. Тоже плохо и грустно, ибо русичи кушать должны хорошо, но это все же лучше, чем оказаться на грани голода без всякой подготовки. Первые склады с зерном открыли в феврале и не во всех городах — привычный к тяготам жизни в «зоне рискованного земледелия» люд не плошал, но тренд, собака такая, напрягающий — дальше будет хуже, и никакие «пусть у Государя и дьяков его голова болит» от классической болячки русского интеллигента меня не спасали: болит за Русь сердце, требует хоть каких-то действий.

Еще в декабре выпросив у Государя грамотку, я сформировал из своих людей «ревизорные команды» и отправил их проверять склады в городах да ездить по деревням, смотреть «реалии на земле» — в отчетах-то чиновничьих стабильная тишь да благодать, и понять их можно: страшно Москву беспокоить. Понять можно, смириться и простить — нельзя: за каждым бравурным отчетом параноидальный я видел голодные смерти сотен русичей.

Первые команды вернулись в середине января, порадовав отчетами. Не мрут с голоду русичи, по крайней мере в близких к Москве уездах. Склады и впрямь полны, дьяки врут в меру, стратегическую важность успешного проживания «худых лет» земские элиты осознают. А как не осознавать, ежели на вилы озверевшая от голода толпа и подымет? Большая кампания была по созданию запасов, много денег по Руси благодаря ей разошлось. Тут бы кусочек побольше откусить, но близость к Москве прибавляет здравомыслия: кого в первую очередь проверять будут? Понятное дело — тех, кто ближе.

В конце января подтянулись ревизоры из более далеких уездов. Тоже нормально, но единичные склады подозрительно «ополовинены» без реальной нужды. Это я аккуратно подшил в папочки и отправил в Москву. Скоро полетят вороватые головы. Зерна на складах это не прибавит, но прибавит справедливости, а зерно мы потихоньку завезем — импорт продолжается, но платить приходится за него больше: слишком много проблем в Европе, мешают геополитические акторы крестьянам хлеба растить. Полагаю, где-то там какие-нибудь условные бароны из крестьян вытрясают все без остатка, потому что война требует колоссальных денег, которые больше неоткуда взять. Конторка в Антверпене в этом плане пригодилась: часть платежей по кредитам я охотно принимаю провиантом.

Ревизоры из дальних уголков раньше лета не вернутся, но с немалой долей уверенности можно констатировать: этот год Русь переживет без особого напряжения, и я питаю осторожную надежду на то, что посланные Руси для укрепления в Вере истинной «худые лета» мы переживем, отделавшись малой кровью.