Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 2)

— Здравствуй, Гелий Далматович, — поклонился Ярослав.

Прошедшие годы углубили морщины на лице каменщика, новый уровень статуса и доходов подчеркивался перетягивающим рабочий подрясник позолоченным поясом и сапогами из мягкой кожи. Руки не изменились — все те же здоровенные волосатые лапищи.

— Здравствуй, Ярослав! — я с улыбкой шагнул вперед и заключил мастера в объятия.

— Переодеться схожу, Гелий Далматович, — заявил Василий и попытался уйти.

Телосложением еще суше, чем тогда стал, немного седины на висках приобрел, а так все тот же. И реакция на угрозу объятий тоже не изменилась!

Отпустив Ярослава, я шагнул к Василию, обняв и его:

— Не растерял, гляжу, характера своего поганого!

Батюшки Никодим, Андрей, Павел и Софроний с трудниками из «старой гвардии» рассмеялись, иные контекстом не владели. Большой монастырь ныне, «старая гвардия» мелким слоем размазана, на ответственных должностях в основном. Свидетели противостояния со Степью, плоть от плоти одного из важнейших мифов новой Руси — изначальные жители монастыря и их рассказы служат для паломников неплохим, прости-Господи, бонусом к Кресту, и все как один считают важным поклониться обелиску с именами погибших за Веру в те страшные дни.

— Как вы, братцы? — отпустил Василия, задал я главный вопрос.

— Да чего там, не жалуемся, — смущенно пробубнил Василий.

— Не жалуемся! — бодро подтвердил Ярослав. — Дом крепок, семья сыта, детки грамоте научены — чего еще желать? Старшенького по осени на дочке купца Антипа женю, его вся округа уважает.

— Поздравляю, — улыбнулся я.

— А Василий так бобылем и ходит, — сдал друга каменщик.

— У бобылей за душой ни кола, ни двора, — поправил плотник. — А я смирение да непорочность блюду.

— Тю-ю, это какая у мужиков «непорочность»? — фыркнул Ярослав. — Бабье это, не наше.

— А я батюшку наместника поспрошаю — вот, мол, Ярослав «непорочность» враньем считает, — прищурился Василий.

— А чего батюшку наместника? — засуетился каменщик. — Зачем такого занятого человека мелочевкой нашей беспокоить? Батюшка Павел, — повернулся к веселящимся монахам. — Рассуди нас, как быть?

Монах стер с лица улыбку, сложил руки на животе и немного подумал, качнувшись с ноги на ногу:

— Один, стало быть, «непорочность» блюдет, а другой над нею потешается, — напомнил вводные и повернулся к Василию. — Ты, Василий, плоть и норов смиряешь и видишь в сем служение. Да только позабыл, видно, что в Писании сказано: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». Землицы у Руси ныне много, да людишек на ней — мало. Не для того Господь силу мужскую тебе дал, чтобы ты ее под подрясником прятал. Дом без детей — что поле без посева.

— А может и не осталось силы-то мужской уже? — подколол довольный «победой» Ярослав.

— Ты не спеши, Ярослав — сам спросил, и сам же закончить не даешь, — мягко укорил его батюшка.

Плотник виновато склонил голову, а Павел продолжил:

— Ты чужое устроение жизни высмеиваешь, позабыв, что в Писании сказано: «Не судите, да не судимы будете». Сегодня ты над братом смеешься, а завтра сам же до него за помощью и прибежишь, как ранее бегал. Или скажешь вру я?

— Не врешь, батюшка, — признал виновато потупившийся и залившийся краской от стыда Ярослав. — Спасибо за науку твою.

Монахи веселились, Василий косился на друга с видом «ну что, съел?», а Павел подвел итог:

— Посему: одному — жениться пора, а другому — язык прикусить. И обоим — Бога благодарить за то, что живы, сыты, да вместе стоите, — мы перекрестились следом за ним. — Вот и весь суд мой.

— Будешь жениться, Василий? — спросил я плотника.

— Буду, Гелий Далматович, — кивнул он. — Да дело долгое, невесту подыскать надо…

— Вспомнить куда уд срамной за ненадобностью спрятал… — в тон ему «продолжил» Ярослав.

— Цыц, неугомонный! — погрозил ему пальцем Павел. — Думаешь, стены без тебя складывать некому, поэтому язык твой злокозненный терпеть станем?

Примерно так Ярослав и думает, но, конечно, в лицо батюшкам такое говорить нельзя, поэтому он виновато перекрестился.

— А ты, стало быть, время тянуть собрался, — переключился батюшка на Василия. — Ну тяни, Бог тебе судья. Силком под венец мужика первой сединой убеленного тащить не станем, чтоб люд животы со смеху не надорвал, да только «непорочностью» свой страх к бабе подойти не называй — грешно сие.

Посмеялись, и я пригласил старых друзей пройтись со мной до выделенного мне гостевого теремка. Продолжая увещевания парочки мастеровых, мы вошли в горницу, расселись по лавкам, и я велел слугам тащить подарки.

Никодиму — теплый подрясник из мягкой шерсти. Продукт Мытищинской текстильной фабрики №3, в основном уходит Церкви по заключенному пару лет договору. Андрею, который трудится в монастыре переписчиком, «органайзер» с полным набором писчих принадлежностей и новинка — удобное металлическое «перо» с костяной ручкой:

— Чтобы рука не уставала мудрость предков для потомков сохранять.

Павлу — четки из можжевельника да валеночки, укрепленные кожаными накладками. В таких и по снегу, и по лужам можно, но по последним — аккуратно, чай не сапоги резиновые.

Софроний нынче с поручениями от батюшки келаря по Руси ездит, поэтому для него я припас плащ с каучуковой пропиткой. Ух, редкость — каучука у нас мало до потери настроения, но для хорошего человека не жалко. Сверху — комплект зимней одежды «сибирского» образца. Частично не дошит, чтобы приехавший со мной портной подогнал по фигуре.

— Сейчас покажу, от чего ты отказался вместе с Мытищами.

Начав с подкола, я достал из ящика три пары утепленных кожаных перчаток, отвес с латунным грузом, правильный уровень с налитой в стеклянную колбочку «незамерзайку» и набор складных линеек «нового», метрического стандарта.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — невозмутимо поклонился каменщик и надел перчатки. — Мяконькие! — пошевелил пальцами и не снимая поднес уровень к глазам, играя пузырьком в колбе. — К нам три седмицы назад купец один приходил, — положил уровень и принялся раскладывать линейку. — Помолиться да кров на ночь попросить. Сказывал — в царство Катайское плавал.

Сложив линейку обратно, Ярослав поднял отвес и поболтал грузиком:

— У катайцев говорят — «мудрый охотник сидит на ветке и ждет, пока добыча придет к нему сама».

Добравшаяся до Руси в измененном, но вполне внятном виде китайская мудрость наполнила горницу смехом. Может и не врал купец — развивается торговлишка морская, Черное море да Каспий от кораблей пухнут. Как по волшебству, но зовется сие волшебство «рынок». Нет нужды вручную ворочать всей страной, достаточно сделать что-то очень выгодным, и люди все сделают сами. Богата нынче Русь, капиталы стремительно перетекают из рук в руки, превращаясь в товары и услуги, которые вновь оборачиваются капиталом, но уже — с прибытком. Прав был Маркс — капитал это самовозрастающая стоимость, но на Руси он нынче не от ограбления граждан возрастает, а благодаря исторического масштаба ограблению соседей.

Открыв последний ящик, я спросил Василия:

— Зверушек-то режешь еще?

— Господь с тобой, Гелий Далматович, — перекрестился он. — Плохой из меня охотник.

Посмеялись, и я достал набор тонких резцов из хорошей стали. Глаза плотника загорелись, руки словно сами потянулись к инструменту, и я не стал им мешать, достав из ящика ручной шлифовальный станочек и указал на окно:

— Дерева тебе, Василий, привезли доброго. А лучше поехали со мной?

— Все видят — маешься ты здесь, — неожиданно мягко поддержал меня Ярослав. — Лавки да столы — разве для рук твоих золотых это дело? С животин твоих вся детвора на сотню верст окрест пищит.

— Это, Василий, дар твой от Господа самого, — перекрестился батюшка Павел. — Негоже его на утварь переводить.

— Батюшка архимандрит не пустит, — неуверенно заметил плотник.

Уже согласен — слишком хороши инструменты, слишком велика тяга души к прекрасному.

— Ежели я попрошу — отпустит, — улыбнулся я.

— Жену-то, поди, в Мытищах сподручней чем в монастыре искать, — хохотнул Софроний.

— Поеду, Гелий Далматович, — пожал плечами Василий. — Не желаю более с зубоскалами этими жить.

Будем бренд мирового уровня на основе его игрушек создавать.

Глава 2

Совсем скоро зима превратит любое путешествие в рисковую авантюру, поэтому я был очень рад, что батюшка Евфимий успел добраться до Москвы к концу ноября. Снег уже лежит, ледяной ветер выбивает из тела саму жизнь, Русь старается лишний раз не разлучаться с очагами да печками, и до весны путешествовать из Киева в Москву и обратно никто без крайней нужды не станет.

Бывший епископ ныне носит духовный сан экзарха, и свои великолепные детективно-аналитические таланты применяет на архиважном для Руси направлении, в землях Киевских. Что-то вроде обремененного полномочиями представителя церковного центра в провинции, аналог (с натяжкой) католического Папского легата. Евфимий первым из «большого аппарата» меня заметил. Первый увез в Москву мои громоотводы и тандыры. И первый пойдет на эшафот, если меня нарекут Антихристом — это позволяет не сомневаться в его личной мотивации, и само его назначение служит сигналом от Патриарха: Церковь знает правду, и старается сделать так, чтобы никто «малых сих» с пути не сбивал.

Выделенная мне во Дворе мыслильня лишена привычного мне по Мытищам комфорта. Обживаться здесь я принципиально не хочу: минимум рационального удобства давно достигнут, и этого достаточно. Шкафы полны папок и свитков, на столе — аккуратная стопка листов на месте «исходящих» и полная пустота на «входящих»: все утро бухгалтерию Государеву разбирал, искал сырье для новой волны чисток аппарата от паразитов. Никогда чистки не кончаются, слишком несовершенна природа людская, но и пускать на самотек дела нельзя — приходится искать кровавый баланс для минимизации негативного влияния коррупции.