Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 15)

— Кх-х! — согнулся пополам.

— Ты чем, падаль, смотрел? — спросил Иван и приголубил пана посохом по спине. — Или тоже делишками нечистыми промышлял⁈ — добавил уже упавшему и съежившемуся Миколаю еще пару раз.

— Помилуй, Государь! — взмолился пан. — Не видел, не слышал! Корытский, змея подлая, тварь нечестивая, виду не показывал!

— Зрячий, да не увидит! — ответил ему формулой Государь. — А вы чего встали⁈ — рявкнул на войта и лавников. — Какое без вас судилище⁈ Бегом на площадь! — для ускорения процесса приложил посохом по спине ближайшего лавника. — Тварей нечестивых — туда ж! — указал на пирамиду еретиков.

— Рад я, батюшка, — обратился я к Силуану. — Что не мне погань сию выкорчевывать. Не праздность сие, а радость за то, что Государь у нас на печке не лежит и руки пачкать не боится.

— Многие лета Ивану Васильевичу, — согласно кивнул и перекрестился духовник.

— Уходим! — скомандовал мне Государь.

Завернувшись в мантию, он стал похож на недовольного ворона, и мы с ним покинули двор. Проигнорировав неуместно-радостный (в наших глазах) люд, мы сели на лошадей и направились к рыночной площади. Оставшиеся за спинами дружинники грузили на лошадиные крупы еретиков и запускали в терем ручеек удивленных «свидетелей».

— Падаль! — ярился Иван Васильевич. — Хуже вши! Хуже червя!

— Нет в тварях зла, — согласился я.

— Такой мерзости отродясь не видал, — продолжил выговариваться Государь. — А ежели и там, — кивнул на восток, имея в виду Русь. — Такая ж падаль промышляет⁈ А ежели прямо в Москве⁈ — изо всех сил сжав зубы, он выдавил через них долгое, заставляющее покрыться мурашками спину. — Удавлю-ю-ю!!!

Впервые настолько разгневанным его вижу — оказывается, когда он пытался меня побить, даже не в полсилы злился. Страшно, и не только мне — мой и Государя духовники едут рядом, вжав головы в плечи, дружинники сплошь с каменными до омертвения лицами и словно стараются топать лошадиными копытами потише.

Государь сделал глубокий, с едва слышимым всхлипом, вдох, выдохнул и частично взял себя в руки, вновь получив возможность разговаривать:

— Вот ты, Гелий, машины в Мытищах своих по винтикам разбирать любишь, а это — младенцев!

— Грех непростительный, — согласился я. — Я за их душу молиться не стану, прости-Господи.

— Прости, Господи, — перекрестился в небо Государь.

Тоже молиться не станет, получается.

Когда мы прибыли на площадь, бургомистр уже вещал с украшенного цветами и ковром помоста, а неподалеку городская стража устанавливала колья на тяжелых деревянных подставках — каменная в Бресте площадь, поэтому вкопать колья не получится. А скорость их появления говорит о том, что администрация города к такому способу казни готовилась. Не конкретно под Корытских, а потому что предписано должностными инструкциями.

— Чудовищное зло узрели мы в тереме Корытских! Такое, что не описать словами! За всю жизнь не видывали мы настолько глубокой ереси!

Вроде на русском говорит, а вроде и нет. Диалект с примесями белорусского и украинского наречий, но понимаю хорошо. К Царю, кстати, бургомистр с чиновниками обращались на полностью русском наречии.

Бургомистр подал знак, и на помост вышли стражники, держащие в дрожащих руках банки с, прости-Господи, «препаратами». Мужикам тяжело: от содержимого отвернулись, зажмурились и, судя по движению губ, молятся.

— Младенцев и деток малых Корытские замучали, убили да на шматки порезали великое множество!

Народ подался к подиуму, а спустя пяток секунд первые ряды отхлынули обратно с криками ужаса и крестными знамениями. Дальше, волнами, начали откатывать те, кто смог протиснуться через первые ряды и увидеть содержимое банок, а среди молитв и ужаса начали звучать крики боли.

Кого-то точно затопчут.

Мы с Государем доехали до подиума по «коридору» из стражи и стрельцов со щитами — непоколебимый вал против людского моря — и Царь сразу же спешился и взошел по ступенькам. Дойдя до бургомистра, он изо всех сил грянул посохом, проломив доску, и рявкнул:

— Охолонули!!!

Опытные благодаря обилию массовых мероприятий в Москве стрельцы из дежурной десятки подкрепили приказ Государя почти синхронным залпом в небо.

Сработало — народ замер, и только стоны тех, кого успели потоптать, нарушали тишину.

— Велико зло, но соседей топтать негоже! — осудил толпу Государь.

Люди бросились поднимать упавших. Не потому, что Царя испугались, а потому что люди себе подобных без дела топтать обычно не любят.

— В такие времена, когда на Западе свирепствует война, а по землям Святой Руси бродят ереси, мы должны быть едины как никогда!.. — принялся толкать речь Иван Васильевич, медленно меряя подиум шагами и впечатывая посох в такт словам.

Говорил он минут десять, и закончил к моменту, когда на помосте сложили пирамиду из Корытских, а рядом с подиумом выстроились посеревшие, испачканные свидетели. Стрельцов вокруг прибавилось — погруженная Иваном Васильевичем в нужное состояние толпа была готова порвать еретиков в клочья без всякого суда.

За него городская администрация и принялась. Процедура — совсем не та имитация, что перед штурмом двора Корытских, а долгая, с выслушиванием двух десятков свидетелей и пышными речами войта с лавниками.

— … Единогласно приговариваются к казни через сажание на кол!

Долгий процесс послужил еще одной цели — народ успокоился, растерял кровожадность, и это придало казни ощущения не ярости, но воздаяния за страшные преступления.

А так хорошо день начинался.

За стенами терема Государь с дружиной, стражей, городской администрацией и жителями Бреста ходили по знатным дворам. Хозяева сами, без всяких разборок, судов, и даже ускоряя процесс пускали свидетелей к себе, чтобы показать отсутствие ересей, но меня в этом участвовать никто не заставлял, поэтому я придумал себе другое занятие.

Терем находится недалеко от рыночной площади. Его владелец — пан Мацей Острожецкий — шляхтич средней руки, который принял Православие с месяц назад, когда основные договоренности между Москвой и Брестом были уже достигнуты, и оставалось только ждать и готовиться.

В тереме пана воняет гарью от отсутствия нормальных печей, но в нем гораздо лучше, чем на площади, где до сих пор, спустя почти семь часов, раздаются стоны самых живучих еретиков. Сам пан присоединился к сомнительному веселью снаружи, а я занял его гостиную, чтобы встретиться со своими людьми, которые работали — и будут работать — в Бресте который год. Никакого шпионажа, никаких диверсий — просто я торгую чуть ли не со всем миром, и особенно «обжитыми» являются восточноевропейские территории.

Стол продиктован постом. Похлебка из сушеных грибов с луком и кореньями курится паром, гречневая каша сдобрена оливковым маслом, эти основные блюда окружали мисочки с солеными огурцами и квашеной капустой. На сладкое — медовые прянички и моченые яблочки. Напиток — один, но двух видов: пряный и сладкий квасы.

— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — вещал Тихон Савельевич, де-факто главный мой торгпред в этих краях. — Никто нас и ранее не ущемлял, знали, чьим товаром торгуем, а теперича и вовсе заживем: много люда торгового на Запад перебралось, и из Бреста, и с округи.

— С лавкой на горбу не убежишь, продавали все, горемычные, в такой спешке и по таким ценам, словно не под руку русскую Брест переходит, а дотла сгореть собирается, — добавил Григорий Михайлович.

Он, в отличие от Тихона, не купец, а администратор — когда потребовалось открыть в Бресте филиал моей транспортной фирмы, кандидатуры лучше у нас не нашлось.

Третий гость — Левко (Лев), который в силу молодости пока по имени-отчеству зваться не заслужил, а однажды «дорастет» до Тихоновича. Помогает бездетному Тихону Савельевичу, и однажды унаследует капиталы. Младший сын конторщика, который работает на Тихона, поэтому грамотен, прилежен, но ранее совершенно бесперспективен в силу отсутствия надежды на наследство. Здесь ему быть не положено, но Тихон попросил — «прокачивает» пасынку авторитет с моей помощью.

— Закупились лавками стало быть? — попросил я подробностей.

— Закупились добро, Гелий Далматович, — ответил Тихон. — И не токмо ими, но и местами на рынках да теремами.

— И складами портовыми, — добавил важное Григорий. — И стругами, заблаговременно, благодаря письмецу твоему, Гелий Далматович, о том, что сбираетесь вы с Государем Жигмонда давить. С ними особо ладно вышло — все, кто с города сбегал, по воде выбирались, а струги свои мало у кого были.

Неплохо на аренде наварили. Даже интересно, насколько. Потом в бумагах посмотрю.

— Добро́, — похвалил я своих людей.

Хороший инсайд — процентов 80 успеха, но уметь прибавить к ним 20 оставшихся тоже надо уметь.

— Радуется душа моя вестям вашим, — продолжил я. — И пред собою видеть вас рад, братцы. Бумаги с товарами да деньгами — это хорошо, но покуда лично с человеком не поговоришь да хлеба не переломишь, все одно не то.

— Не то! — согласился Тихон.

— Не то, Гелий Далматович, — поддержал его Григорий.

А Левко кушает и молчит — не по годам ему в такие разговоры лезть.

— В прошлом году подумали мы с ближниками, и решили наградки учредить, — продолжил я. — Наши, внутренние. Веса у них за пределами Торгово-ремесленного дома Палеолога немного (вру, одна моя печать ох как много дверей открывает), и мериться ими с теми орденами, что Государь своим воинам на грудь вешает, нельзя. В какую сторону — не скажу, ибо дело торговое не столь заметно, как воинское, но было, есть и будет всегда, пережив любые войны. Гришка, — протянул руку, и помощник вложил в нее украшенную золотом, лакированную коробочку.