Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 16)
Положив ее перед собой, я снял крышку. На подушечке — три «висюльки» с моей печатью. На одной изображены весы, на одной части которых груда зерна, на другой — горка монет.
— За верную торговую службу и проявленное на ней купеческое чутье, награждаю тебя, Тихон Савельевич, медалью «Почетный купец». Подойди.
Тихон подошел, я встал со стула и повесил на грудь купца медаль.
— Спасибо, Гелий Далматович.
Радость в глазах Тихона огромна — кто там на кого работает и какими капиталами ворочает, конечно, важно, но это — не видно, а золотая медалька с печатью Палеологов — вот она.
Вторая медаль — с изображением телеги.
— Торговля была, есть и будет всегда, — повторил я. — Но без дорог, телег да стругов невозможна она. Подойди, Григорий Михайлович.
Он подошел.
— За верную службу, аккуратность в делах и прозорливость, награждаю тебя, Григорий Михайлович, почетной медалью «За рачение в перевозках».
— Спасибо, Гелий Далматович.
Пущай теперь спорят, чья медалька важнее: им — забава, мне — лояльность. Теперь медалька серебряная, с изображением книги.
— Подойди, Левко Тихонович, — подозвал я пацана.
Он подошел с удивлением на лице и на всякий случай низко поклонился.
— Сия медаль необычная, — обозначил я значимость. — Ее получают те твои сверстники в Мытищах…
Реакция в виде восхищенно округлившихся глаз на название моей «коренной» земли нынче общая для многих миллионов людей — «Мытищи» стали синонимом страны чудес, и несть числа небылицам, которые рассказывает о нас народ по городам и весям.
— … За прилежность в учебе и умении себя вести. На всей планете за оградою Мытищ такую медаль носить будешь ты один.
Пока, но Левко этого хватит с избытком.
— Медаль сию до восемнадцати годин носить можешь, а потом я на твои заслуги и проступки взгляну, и решу, достоин ли ты такой же медали золотой, как у твоего отца. Зовется она — «Юная кровь».
Название специально учитывает стремление подростков к громкому самовыражению. «Кровь» здесь в самый раз.
— Спасибо, Гелий Далматович.
Глава 11
Первые вести о действиях моих наемников добрались до нас в Люблине, в котором еретиков не нашлось, а потому никто не испортил праздник в честь присоединения города к Святой Руси. Долго письма добирались, зато сразу пакетом. Изучив, я собрал компиляцию цитат из писем командира и пошел с ней в городскую ратушу, поделиться с Иваном Васильевичем, Висковатым и воеводами.
За окном догорали остатки дня, праздничный гомон и запахи костров и выпечки доносились до нас через открытые окна. Государь — во главе большого стола бургомистра. Я — по правую руку, в начале успевшей приставиться ножки буквы «Т».
— Уважаемый Иоганн фон Траутенберг прислал отчет о первых успехах операции по приведению должников в чувства, — начал я, извлекая из опечатанного тубуса заполненный аккуратной латынью пергамент.
Хороший писарь у Иоганна.
— Милостью Божией твой верный слуга… — пропустил я вступление. — … Согласно договору, миром прошли через земли Габсбурга и обозначили начало кампании сожжением крепостей и деревень на пути к городу Быдгощ, придерживаясь земель клятвопреступников.
— «Клятвопреступников», — процитировал Царь. — Вишь, тоже тебя Антихристом не кличет, Гелий.
Воеводы и Висковатый заржали, я улыбнулся:
— И хорошо, стало быть видит вещи такими, какие они есть, — вернулся к письму. — Земли на границе оказались богаты и беспечны: деревни полны скота, амбары — зерна, а сторожевые башни — пьяницами и бездельниками.
— А у нас — шаром покати, — заметил Никита Романович.
— Зато потом все сразу возьмем, — нашел плюс Федор Андреевич.
Новому стрелецкому воеводе тридцать два года, у него кучерявая черная борода и традиционное для этой должности безродное происхождение.
— Первое столкновение произошло у местечка Жнин, — продолжил я. — Хозяин этих земель, пан Станислав Кжечковский, герба Порай, собрал до пяти сот конных. Они попытались преградить нам путь к городу, но после двух залпов из аркебуз и короткой атаки пикинеров его строй смешался. Сам пан, по рассказам, едва ушел с сотней людей, отступив к востоку. Земли его преданы огню, имение разграблено.
— И в сторону, где этакое непотребство творится, глупцы с добром и бегут, — вздохнул Иван Васильевич. — Почто ты так злобствуешь, Гелий?
— Европейско-наемнический способ войны, — пожал я плечами. — Я честно шляхту предупреждал, что если платить откажутся — будет так.
Страдает, как всегда, обычный люд, но я уже ничего, прости-Господи, не решаю — раньше надо было в скит лесной уходить, в самом начале.
— Другое столкновение мы имели у переправы через Нотець. Против нас встала хоругвь Яна Мостовского, герба Лелива, числом до шести сот. Сей, в отличие от первого, попытался по известным ему как хозяину сих мест переправам обойти наш обоз и ударить по тылу, но был своевременно замечен. Я велел развернуть две роты стрелков и дать залпы. Три пришлись на ближнюю дистанцию, а четвертый пришелся в хвост рассеявшейся и сбежавшей коннице. Конь Яна Мостовского был убит, а сам он со сломанной ногой найден нами. Рана оказалась слишком легкой для такого безбожника. Как повелевает договор, я отправил его с охраной в Вену.
— И зачем Фердинанду эти отбросы? — фыркнул Никита Романович.
— А чтобы на Русь когда время придет было идти сподручнее, — объяснил ему Государь.
Начальник охраны смущенно уставился в стол. Отправка пленных Фердинанду — одно из условий прохода наемников по его землям. Не обсудить такое с Царем я не мог, и Иван Васильевич, выслушав и одобрив, дал хитрый совет: отправлять Габсбургу шляхтичей помельче, а реально влиятельным лучше в плен не сдаваться.
— Третий бой нам попытался дать Миколай Домбровский, герба Радван. Людей он, как видно, собирал спешно, и даже его собственная хоругвь после первых залпов и гибели знаменосца начала отходить. Дабы умножить страх клятвопреступников, мы сожгли два укрепленных двора и реквизировали запасы.
— В целом прогулка веселее, чем у нас, — заметил Федор Андреевич.
— Упаси, Боже, от такого веселья, — перекрестился я.
Воинственные русичи хохотнули.
— Далее, до самого Быдгоща, сопротивления мы не встретили, как не встретили и добычи — крестьяне побросали дома и увели весь скот. У Быдгоща против нас вышел городской контингент, усиленный остатками вышеупомянутых хоругвей. Бой был скор, ибо люди их, уже испытанные прежними столкновениями, не имели охоты стоять до конца. После непродолжительной перестрелки и демонстрации решимости с нашей стороны, строй их поколебался и отступил в город. Далее, после краткого увещевания огнем, Быдгощ выразил готовность к переговорам. Согласно договору, половину полученного серебра и умелых в ремесле людей отправлю на Святую Русь по Балтике после того, как мы дойдем до Гданьска.
— И Империя у него «святая», и Русь, — умилился Государь.
— Работа такая, грешная, — перекрестился я за души наемников.
— Грешная, но нам, прости-Господи, на руку, — перекрестился Висковатый. — Выбора у шляхты не больно-то много, но Фердинанду придется приложить немало сил, чтобы убедить ее, будто настоящий враг — не тот, кто через владения Габсбурга разорению шляхетские земли придавать пришел, а Русь.
— Расстарается как следует, тут уж будь уверен, Иван Михайлович, — фыркнул Царь. — Если шляхту с запада в масле варить станут, а мы, с востока, милостями осыпать, все равно зуб точить на нас станут, а сапог лизать — Габсбургу. Кто там у тебя сбёг, Гелий?
— Казимеж Вержбицкий, — поморщился я. — Как Иоганн говорить любит — «герба Ястр…Ястжр…Ястржембец», тьфу ты! Послал-то Бог язык.
Поржали, и я добавил для ясности:
— Только не «сбёг», а хуже — деньги взял, работу не сделал.
— Говорил я Гелию, что все шляхтичи, кто под руку нашу перейти хотел, уже на Руси, — похвалился Иван Васильевич. — А иные наобещают с три короба, да только воевать за Жигмонда станут, али попросту дальше на запад сбегут. Казимеж сей тому пример — не шибко далеко от Жигмонда на пирах сидит, должен был стать Гелиевыми ушами, да передумал.
— Дорого заплатит за сие, — пообещал я. — Настолько падшую крысу я и у Фердинанда выторгую быстро — даже его любовь к предателям небезгранична.
И он все еще должен мне очень много денег. Настолько, что хоть самого Жигмонда мне продаст. Даже не обижаюсь, если честно — предатель априори тварь скользкая, и ждать от него верности попросту глупо. Но наказать за вероломство нужно обязательно.
— Я бы вообще шляхту перевешал да домой ушел, — выразил я свое личное мнение. — Коридор до Балтики догрыз, еще кусочек Киевского наследия прирезал — и хватит. Проблемные земли здесь, с дурачками родовитыми да крестьянами их, которые добро за повод к бунтам считают. Работы столько, что лучше бы Польша куском промеж тобой, Государь, да Фердинандом лежала.
— Просто ты любишь грабить, Гелий, — фыркнул Царь. — А своих будущих подданных грабить я не даю.
— Чем больше карликовых государств лежит между большими, тем больше пространства для игры, — парировал я.
Висковатый — по лицу вижу — со мной согласен, но озвучивать не станет.
— Я помню, насколько прав ты оказался во время Цареградского похода и киевской кампании, — кивнул Государь. — Но ежели раз в десяток лет отгрызать от поляков мелкие кусочки да грабить, в какой-то момент они могут разочароваться в своей шляхетской вольнице и попробовать сбиться в крепкое государство с большой армией. Как ты говоришь — «тенденция» уже очевидна.