Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 14)
— Люд ученый порой в жажде знаний в темные закоулочки забрести умудряется, — заметил Государь. — Посему не удивлен я, что на дворе Корытских нынче козла черного резали, да кровью его знаки богомерзкие рисовали.
Местные шумно вздохнули, наши перекрестились, и над улочкой повисла зловещая тишина.
— А где же хозяин двора сего? Отчего гостей не встречает? — спросил Царь, направляясь к воротам. — Не слыхали разве?
Развернувшись, он каблуком постучал в ворота. Местные затаили дыхание, царева дружина передавала по цепочке компактное, укрепленное на конце железом, бревно-таран, предугадывая следующий приказ Царя.
— Придется силою открыть, — расстроился от тишины Государь.
— Государь, двор шляхетский… — бургомистр заерзал. — Не по обычаю без суда вламываться.
Хо-хо, еще не знают, что у нас на Руси
— Так давай свой суд, — поднял бровь Царь. — Вон войт, вон лавники — за чем дело стало? Две минуты вам даю грамотку составить, с велением сыск провести по слову Государеву, что злодеяния Корытских подозревает. Али сомневаешься в подозрениях моих?
— Как можно? — низко склонился бурмистр и, выпрямившись, обратился к уже успевшему где-то найти лист пергамента и перо войту. — Пан войт!
Войт дернул за рукав ближайшего лавника, пристроив его спину в качестве стола и начал водить пером:
— «По слову и подозрению великого Государя… велено двор пана Станислава Корытского вскрыть и сыск учинить», — закончив, он повернулся к лавникам:
— Панове лавники, возражения есть?
Даже если были, озвучить никто не решился.
— Кто за сыск?
Лавники синхронно подняли руки.
— Принято единогласно, — объявил войт и размашисто расписался на пергаменте.
Бургомистр завизировал своей печатью:
— Суд постановил: двор вскрыть, сыск учинить.
Он с поклоном протянул бумагу Царю, но тот смотрел на дело поинтереснее: дружинники начали выбивать ворота.
— И-раз! И-два! И-и-и-три!
Засов с досками перед ним не выдержали, и с жутким треском лопнули. Дружинники открыли ворота и первыми вошли во двор, обеспечивать безопасность. Следом пошли мы с Царем и администрацией Бреста.
Двор утоптан, но справа от колеи от ворот до терема как-то подозрительно свежо смотрятся раны от только что снятого дерна. Там же — ведерко с бледно-розовой жидкостью, а на травке рядом с рытвинами видны следы крови. Правее — сараюшка, из которой пара дружинников вынесла стол с лямками сверху и снизу. Покрыт застарелой и свежей кровью.
— Скотину резать в такой праздничный день не грешно, — заметил Миколай.
Надеется, наивный, что мы сейчас просто уйдем. Не уйдем, но мне бы хотелось — я уже почти уверен в том, что мы найдем дальше, и нутро от этого скручивается в неприятный узел.
— Не грешно, — кивнул Царь. — Да только пирующих да радостных хозяев не видать. А ну-ка в тереме пошукайте, — махнул дружине.
— На терем другое решение суда нужно, — пискнул бургомистр.
— Так разве мешает кто? — удивился Государь.
Пока дружина с тараном направлялась к крыльцу, войт успел написать бумажку, лавники — единогласно принять, а бурмистр — завизировать. Смешно — де-юре процедура есть, а де-факто чистое самоуправство. Юридически законное, впрочем: Государева воля у нас считается вполне легитимным фактором.
Дружина вынесла дверь, и, лязгая железом, потекла внутрь. Вскоре до нас донеслись гневные и жалобные крики, стук, лязг, гулкие удары казенными сапогами в двери и прочая симфония штурма условно-вражеской собственности. Минуты через полторы после начала из окна второго этажа, громко распахнув ставни, свесился дружинник и оросил бревна стен содержимым желудка. Следом распахнулся еще пяток окон с те же итогом, а еще тройка дружинников выбежала на крыльцо, чтобы пачкать не стены, а травку.
— Не понравилось, стало быть, как скотину пан Корытский приготовил, — придавил взглядом съежившуюся администрацию Иван Васильевич. — Идемте-ка тоже отведаем. Ян Станиславыч, прошу, — велел бургомистру идти вперед.
Глава 10
Почти в каждом городе есть свои темные пятна. Двор Корытских в этом смысле даже не тьма, а настоящая бездна, тянущаяся вплоть до геенны огненной.
Регламент встречи окончательно полетел к черту, и администрации пришлось отправить гонцов, которые привели праздничную толпу туда, где ей совсем не место — на фоне наряженных, улыбающихся, шумных горожан с цветами спасенные из подвала терема четверо девочек лет пяти-шести, закутанные в одеяла сердобольными дружинниками и сразу же взятые под опеку нашими батюшками смотрелись особенно чуждо.
Лично мне тяжелее всего дались даже не девочки, которым была уготована участь умереть на жертвенном столе, а стоящие на полках в подвале «препараты» — детские части тел, органы и головы младенцев твари бережно хранили в замечательных стеклянных банках мытищинского производства.
Сидя на установленном в чистом углу двора Корытских складном стуле, я игнорировал радостный гомон за забором и уподабливался Государю в стремлении задавать духовнику риторические вопросы:
— Что за люди? Разве можно так? Еще и банки мои. Я же, батюшка, под варенье доброе их продаю. Под пищу! Считай — под саму жизнь, а твари эти, — скривился на сложенную из десятка связанных «человек» пирамиду. — Вон че творят!
— Нет вины твоей в сем, Гелий, — перекрестил меня сидящий по соседству батюшка Силуан.
Совсем старик уже, голова седая, но окруженные морщинами глаза смотрят со все той же, истовой, верой, которая, кажется, отгоняет от моего духовника все на свете хвори.
— Нет, — согласился я. — В огне моем — вина есть, как ни крути, но здесь — точно нет. Просто горько мне, батюшка.
Был такой отец Кабани у Стругацких в «Трудно быть богом», я теперь очень хорошо его понимаю. Понимаю, но не уважаю — отвечать за последствия дел своих нужно, а не ныть.
— Понимаю горечь твою, Гелий, — вздохнул Силуан. — Не люди здесь жили — бесы! — с отвращением посмотрел на терем.
— Свет истинный — Люцифер! — придавленный родственниками и подельниками к земле Станислав не мог кричать громко, но очень старался. — Он — владыка мира!
— Тьфу, бес! — перекрестился Силуан.
— Затки его, — попросил я дружинника из конвоя.
— Ща, — он подошел к Станиславу, для профилактики отвесил пинков лежащим на нем вповалку тварям и поставил ногу на затылок, вдавив рожу беса в землю.
— Спасибо, но следи, чтоб не помер, — поблагодарил я.
Суд будет — вон, выходят из терема бледные, пропотевшие, отчаянно крестящиеся и испачканные рвотой лучшие люди города. Если мне, насмотревшему и наслушавшемуся в моем времени такого, что вовсе людям видеть и слышать не нужно, поплохело, то что о них говорить? Да, страшные войны. Да, казни публичные. Но то — нормальные, неотъемлемые части жизни, а это — чистая тьма.
Вместе с администраторами вышел Государь. Тоже не очень-то жизнерадостно выглядит, но ему положено быть последним оплотом стойкости.
— Дети как? — спросил он первым делом ближайшего стрелецкого сотника, пока лучшие люди города рассыпались по двору и падали на колени в истовой молитве.
— У батюшек, Государь, — поклонился сотник.
— Полста людишек набрать, — указал Царь на выломанные ворота. — Когда уйдем — пущай посмотрят. Потом на площадь их.
— Да, Государь, — сотник с поклоном ушел отдавать команды.
— Ну что, Ян Станиславыч, — повысил голос Иван Васильевич, глядя на дрожащего и молящегося бургомистра. — Вперед ступай, на площадь, судилище готовь да колья ставь.
Раздавленный увиденным бургомистр не отреагировал, поэтому Государю пришлось сойти с крыльца и могучим ударом посоха в плечо опрокинуть вскрикнувшего от боли Яна на землю.
— А ну встань, дурак! — раздраженно рявкнул Государь.
Бургомистр подскочил и получил еще один удар — Царь ткнул его в солнечное сплетение навершием посоха. Ян вякнул и согнулся, схватившись за живот.
— Развел ересь! Детоубийцы недобрым под носом промышляют! Где этот, который квартальный⁈
— Вон он, Государь! — указал я на медленно пятящегося в тень терема Миколая.
Проглядеть вот такое, конечно, лучшему человеку квартала простительно, но с должности пан точно вылетит, а несколько воспитательных ударов посохом ему не повредит.
— Сюда иди, собака! — велел Миколаю Иван.
Пан уныло побрел, опустив голову.
— А ты чего встал⁈ — замахнулся Царь посохом на бургомистра. — А ну пшел!
— Слушаюсь, Государь! — пискнул Ян и побежал к воротам.
— Бегом! — рявкнул Царь на Миколая.
Тот ускорился, и наткнулся животом на ловко подставленное Иваном навершие: