Павел Смолин – Громов. Сталинград. (страница 7)

Санитар смотрел на него с лёгким удивлением.

— Бывал в медсанбате?

— Бывал.

Санитар кивнул — принял, не стал развивать.

Зоя вышла снова — увидела перенесённых, увидела его. Ничего не сказала, но что-то в её взгляде изменилось — не потеплело, это было бы неточное слово, просто стало чуть другим. Так смотрят когда человек сделал что нужно без просьбы и без объяснений.

— Уходишь? — спросила она.

— Да.

— Подожди.

Она вытерла руки, взяла журнал, написала несколько строк. Потом подняла голову.

— Ты не из этих мест.

Не вопрос. Констатация — спокойная, точная, как ставят диагноз.

— Детдом, — сказал он. Привычно, как закрывают дверь.

Она кивнула — приняла, не стала уточнять. Написала ещё строчку в журнал.

— Одесса, — сказала она.

Тоже не в ответ на вопрос. Просто так — одно слово, брошенное в пространство, как будто обменялись чем-то равным по весу.

Он помолчал.

— Давно здесь?

— С августа.

Август — это три месяца. Он посмотрел на неё — на то как она держит ручку, как сидит на ящике который был вместо стула, как экономно устроилась в этом подвале, — и понял что она уже не думает об этом. Это просто жизнь. Подвал, раненые, журнал, инструменты. Каждый день.

Он знал что было в Одессе летом. Не подробности — общее. Этого было достаточно чтобы понять почему она произнесла название города именно так — без нажима, без истории за словом, просто слово которое когда-то что-то означало и теперь означало другое. Или ничего. Или всё сразу — в зависимости от того в какой момент об этом думаешь.

Он не спросил.

Она этого и не ждала — он видел по тому как сидела, как держала ручку над журналом не дописав строчку. Ждала чего-то другого, или ничего не ждала, просто была рядом человеком у которого тоже нет никого кому написать.

— Тяжело? — спросил он. Не про Одессу — просто.

Она подумала.

— Нет, — сказала она. — Привыкла.

— Это не одно и то же.

Она посмотрела на него — впервые по-настоящему, не как на пришедшего с раненым, а как на человека который сказал что-то точное.

— Нет, — согласилась она. — Не одно и то же.

Помолчали.

— Бывай, — сказал он наконец.

— Бывай. — Она уже смотрела в журнал. — И береги своих.

На улице было уже темно — зимнее, раннее, в пять часов как отрезает.

Он шёл обратно и думал о том как она сказала «Одесса». Одним словом, без истории — потому что история была слишком большая чтобы помещаться в разговор с незнакомым человеком в подвале, и она это знала, и он это знал, и поэтому слово стояло одно.

Потом думал про «тяжело» и «привыкла» и своё «это не одно и то же». Не знал зачем это сказал. Вырвалось — это было неподходящее слово для него, он не говорил вещей которые вырываются, он говорил вещи которые нужно сказать. Но это тоже было нужно — просто он не сразу понял зачем.

Потому что она привыкла так же как он привык, и они оба знали что привычка — это не ответ, это просто способ продолжать. И это был первый раз с момента переправы когда рядом был человек который понимал это без объяснений.

Он заметил что думает об этом и убрал.

Бартош ждал у подвала — стоял снаружи, курил. Увидел его, кивнул на вопрос который не задавал вслух.

— Будет нормально, — сказал он. — Три дня там.

— Хорошо. — Бартош затянулся, выдохнул. — Карасёв спрашивал.

— Зачем?

— Не сказал. Завтра утром зайди.

Он кивнул. Зашёл в подвал, сел к печке. Грачёв спал уже — прямо сидя, привалившись к стене, молодой организм брал своё где мог. Тюрин чинил что-то у нар, негромко.

Он сидел и смотрел в огонь.

Подумал про Карасёва — зачем звал, что нужно, как отвечать. Это было полезнее.

Но сначала ещё раз, коротко и последний раз на сегодня — «береги своих». Она сказала это как говорят что-то само собой разумеющееся, не думая. Он принял это так же.

За стеной шёл снег — он слышал как изменился звук, стало тише и мягче.

Грачёв во сне что-то пробормотал и затих.

Глава 4

Глава 4

Карасёв ждал его в штабном подвале — небольшом, с картами на стенах и столом из двери положенной на козлы. За столом сидел ещё один человек которого он раньше не видел.

Лет тридцати пяти, может чуть больше. Гимнастёрка без знаков различия — или знаки различия были, но он их не показывал, что само по себе было знаком различия. Сидел свободно, локоть на столе, пальцы сложены. Смотрел не на него — на бумаги перед собой, — но было понятно что давно уже не на бумаги.

— Коршунов, — сказал Карасёв. — Присаживайся.

Стула не было. Он встал у стены — спокойно, не по стойке смирно, просто встал.

Карасёв что-то сказал про завод, про хорошую работу, про то что командование отметило. Он слушал и краем внимания следил за вторым человеком. Тот не смотрел на него всё время пока говорил Карасёв — смотрел в бумаги, иногда листал. Это была работа, не невнимательность.

— Познакомься, — сказал Карасёв. — Старший лейтенант Сомов. Особый отдел.

Сомов поднял взгляд.

Глаза у него были светлые, спокойные, с той особенной пустотой которая бывает не от глупости а от привычки не показывать что думаешь. Он смотрел на него секунды три — ровно, без нажима, как смотрят на предмет который нужно описать точно.

— Сядь, — сказал Сомов.

Карасёв принёс ящик. Он сел.

— Коршунов Алексей Петрович, — сказал Сомов. Не спрашивал — читал, по бумаге, но читал так как люди читают когда уже знают наизусть и просто проверяют себя. — Тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. Саратовская область. Детдом номер шесть. До призыва — учётчик на заводе имени Кирова. Призван в июле сорок второго. Прибыл на пополнение в сентябре.

— Так точно.

Сомов перевернул страницу.

— Контузия при переправе. Четыре дня в медпункте. — Пауза. — Что помнишь о переправе?

— Взрыв. Вода. Больше ничего.

— До взрыва?