Павел Смолин – Громов. Сталинград. (страница 6)

— Сам отведу.

Бартош посмотрел — не удивился, просто посмотрел. Кивнул.

Санчасть располагалась в подвале жилого дома в квартале к северу — туда он Полещука и повёл, под руку, медленно, пока тот шёл и держался за плечо и смотрел перед собой с таким выражением каким смотрят люди которые решили что думать о боли не будут.

— Не умрёшь, — сказал он ему.

— А я и не боюсь, — ответил Полещук. — Просто больно.

— Знаю.

Больше не разговаривали. Идти было минут десять, через два квартала и один пустырь где раньше был сквер — сейчас просто открытое место с остатками скамеек и воронками, снег лежал ровно, никаких следов. Он шёл и смотрел по привычке — окна, углы, где могут сидеть и смотреть в ответ. Пусто.

Полещук споткнулся о кирпич, охнул.

— Держись.

— Держусь. — Пауза. — Слышь, Коршунов.

— Что.

— Ты на заводе — это как вообще? Я имею в виду — через крышу, через дверь. Ты сам придумал?

— Видел место.

— Просто так увидел?

— Просто так.

Полещук помолчал, переваривал. Потом:

— Бартош говорит ты на финской был.

Это было новостью. Бартош никогда не говорил ему этого — значит говорил другим, и это была легенда которую старый солдат выстраивал за него, тихо и без спроса. Он не знал как к этому относиться.

— Было, — сказал он.

— Понятно, — сказал Полещук, как будто это объясняло всё. Может и объясняло.

Подвал санчасти был больше чем медпункт где он лежал сам — здесь было два отсека, в первом раненые на нарах и на полу, во втором работали. Из второго доносились голоса, металлический звук инструментов, иногда короткий сдавленный звук который лучше было не интерпретировать лишний раз.

Он привёл Полещука к входу, передал дежурному санитару — молодой парень с усталыми глазами принял не глядя на него, сразу к раненому. Правильно.

Он остался стоять у входа. Надо было уходить — дела, Бартош ждёт, — но он не ушёл. Что-то держало, непонятное, он сам не мог бы объяснить даже себе.

Из второго отсека вышла женщина.

Двадцать с небольшим, невысокая, в халате поверх телогрейки. Тёмные волосы убраны назад, несколько прядей выбились. Руки она вытирала на ходу — привычно, быстро, — и уже смотрела на Полещука, ещё не дойдя до него. Взгляд профессиональный — не на лицо, на плечо, на повязку, на то как держит руку.

— Осколок?

— Плечо, — сказал дежурный санитар.

— Вижу. Несите в первый.

Она развернулась, пошла обратно. Он смотрел как она движется — быстро, без лишнего, каждое движение по делу. Такая походка бывает у людей которые давно привыкли что места мало и времени тоже.

— Ты? — Это было ему. Она стояла в дверях второго отсека и смотрела. — Тоже ранен?

— Нет. Привёл.

— Тогда подожди там. — Кивок в сторону первого отсека. — Или уходи.

Он остался.

В первом отсеке было человек двенадцать — кто лежал, кто сидел, кто спал. Пахло йодом и ещё чем-то тяжёлым, застоявшимся, запахом который бывает там где много раненых и мало воздуха. Он нашёл место у стены, сел на ящик, вытянул ноги.

Рядом лежал пожилой боец — лет сорока пяти, с перевязанной головой, глаза открытые, смотрел в потолок. Не спал — просто лежал.

— Давно здесь? — спросил он.

— Третий день. — Боец не повернул голову. — Вставать не дают. Говорят сотрясение.

— Правильно говорят.

— Знаешь что ли.

— Немного.

Боец помолчал.

— Наши держатся?

— Держатся.

— Хорошо.

Больше не разговаривали. Он сидел и слушал что происходит во втором отсеке — не слова, интонации. Там работали трое: она, санитар, ещё кто-то. Она командовала — негромко, без нажима, просто называла что нужно и когда нужно. Полещук матерился там реже чем ожидалось — значит или она его успокоила или боль немного отпустила, второе маловероятно.

Он смотрел на раненых в первом отсеке.

Двое у дальней стены лежали неподвижно — слишком неподвижно, тяжёлые. Один с перевязанной грудью дышал через силу, слышно было отсюда. Молодой боец у входа сидел с забинтованной ногой и смотрел в пол, и по тому как смотрел было понятно что нога — не главная его проблема сейчас, главная проблема была где-то внутри и снаружи не перевяжешь.

Он это видел и откладывал — не потому что не задевало, а потому что задевать сейчас было некогда. Это он умел давно.

Через двадцать минут из второго отсека вышла она.

— Твой? — спросила она.

— Из отделения.

— Будет нормально. Осколок вышел чисто. — Она сняла перчатки, бросила в таз. — Дня три здесь, потом обратно.

— Понял.

Она уже разворачивалась — дел было много, это читалось — и тут санитар нёс лоток с инструментами, неловко, края заваливались. Он шагнул, перехватил с другой стороны, выровнял. Они с санитаром поставили лоток на стол.

Она остановилась. Смотрела на его руки секунду.

— Подожди.

Он остановился.

— Ты держал правильно. — Внимательно, без подозрения. — Откуда знаешь как держать лоток с инструментами?

— Видел.

Она чуть качнула головой — не поверила, но не стала копать. Это было правильное решение с её стороны и он это отметил.

— Как тебя зовут?

— Коршунов. Алексей.

— Крамер. Зоя. — Она взяла нужный инструмент с лотка. — Если принесёшь ещё кого — заходи.

— Зайду.

Она ушла во второй отсек. Он немного подождал, потом пошёл в первый — увидел что двух раненых нужно перенести подальше от сквозняка у входа, нары у дальней стены стояли пустые. Санитар не просил — он просто взял одного под руки, кивнул санитару на ноги. Перенесли. Потом второго.