Павел Смолин – Громов. Сталинград. (страница 3)

Он поднял взгляд.

— Не в плохую сторону. Просто другой стал как-то. Не знаю.

— Голова гудела. Проходит.

— А, ну да. — Грачёв кивнул себе. — Бывает.

Бартош курил и в их сторону не смотрел.

Спать он лёг последним.

Дождался пока все угомонятся — Грачёв затих быстро, молодой сон брал своё, — потом ещё немного посидел у догорающей печки. Дрова кончились, жар уходил, но пока ещё можно было держать руки к металлу и чувствовать тепло.

За стеной была тихая ночь — насколько вообще бывают тихими ночи здесь. Артиллерия работала далеко на севере, сюда доходило только как отдалённое ворчание, почти как гром в хорошую грозу.

Возвращаться некуда.

Не потому что дорога закрыта. Потому что — некуда. Там был майор Громов, контракт, учения, казарма в подмосковном гарнизоне. Человек без семьи, без долгов, без кого-то кто ждёт к ужину. Он это знал раньше. Просто не формулировал.

Здесь тоже некуда. Но здесь есть работа — конкретная, понятная, та самая для которой он всю жизнь готовился и которую в мирное время имитировал на полигонах.

Это не было утешением. Это был просто факт, холодный и устойчивый, как берег под ногами.

Он принял его — спокойно, без усилия, как принимают рельеф местности — и мысль ушла.

Осталась другая. Завтра нужно найти способ закрыть слепой угол у часового — не прямой, боковой, через конкретную ситуацию в которой правильный ответ окажется очевидным сам по себе. Это он умел. Это и будет завтра первым делом.

Он лёг, закрыл глаза.

За стеной ворчал далёкий гром.

Уснул.

Глава 2

Глава 2

Приказ пришёл утром — патрулирование, квартал к западу, проверить есть ли кто живой после ночного немецкого отхода.

Их было трое: он, Грачёв и боец из второго отделения по фамилии Тюрин — рослый, молчаливый, с обмороженным ухом замотанным тряпкой. Тюрин воевал с лета, это читалось в том как он двигался — без лишних движений, пригибаясь там где нужно и нигде больше. Хороший признак.

Вышли когда рассвело достаточно чтобы видеть.

Улица была пустая — из тех улиц которые бывают пустыми не потому что нет людей, а потому что все кто был здесь уже мёртвые. Снег между домами лежал нетронутый, только следы — несколько цепочек в сторону запада, ровные, торопливые, немецкие сапоги. Ушли ночью. Давно, часов шесть назад если судить по тому что следы успело чуть занести.

— Тихо, — сказал Грачёв.

Он не ответил. Тихо — это не информация, это наблюдение, и наблюдение правильное, но сейчас важнее другое: куда ушли и что оставили.

— Тюрин, правая сторона. Грачёв — за мной.

Первый дом был пустой — выбитые окна, следы костра на полу, немецкая консервная банка в углу. Ничего интересного. Второй тоже. В третьем на лестнице лежал убитый красноармеец — молодой, без шинели, карманы вывернуты. Лежал давно, ещё до снега который шёл позавчера.

Грачёв остановился.

— Наш.

— Вижу. Идём.

— Надо бы...

— Идём, — повторил он. — Отметим место, вернёмся с носилками.

Грачёв пошёл. Он видел что тот хотел сказать что-то ещё — про то что нельзя вот так, мимо, — но промолчал. Правильно промолчал. Здесь нельзя останавливаться у каждого, это простая арифметика которую все понимали но не все принимали одинаково быстро.

В четвёртом доме была лестница вниз — подвал.

Дверь стояла закрытая. Не заперта — закрыта, прижата снаружи обломком кирпича, аккуратно, намеренно. Он остановился перед ней и смотрел на этот кирпич секунд десять.

— Что? — спросил Грачёв.

— Подожди здесь.

Он убрал кирпич, потянул дверь, спустился.

Их было восемь.

Мирные — двое мужчин, остальные женщины и дети, один совсем маленький. Лежали в том порядке в котором оказались когда дверь закрылась снаружи. Давно — холод сделал своё дело, и это было единственное что можно было сказать хорошего про холод.

Он стоял и смотрел.

Не на тела — на подвал. На дверь, на стены, на то как расположены люди относительно входа. Читал.

Дверь закрыта снаружи — значит их загнали сюда и заперли. Но не в панике, не в спешке — кирпич лежал аккуратно, один, именно там где нужно чтобы дверь не открылась изнутри. Это не солдат который торопится и пинает что попалось под ногу. Это человек который знает что делает и делает быстро и чисто.

Дети отдельно — в дальнем углу, за спинами взрослых. Взрослые успели их туда отвести. Значит было время — дверь закрылась не сразу, или открывалась ещё раз. Их успокоили. Пообещали что ненадолго.

Профессиональная ложь. Он знал такую.

Он вышел, прикрыл дверь. Кирпич не стал класть обратно.

Грачёв и Тюрин стояли на улице. Грачёв по лицу его понял раньше чем он что-то сказал.

— Там...

— Да. Пойдём.

— Кто это сделал?

Он не ответил сразу. Они шли уже к следующему дому, Тюрин впереди, Грачёв рядом, и вопрос висел в воздухе.

— Не знаю, — сказал он наконец. Это было не совсем правдой.

Следующий час он работал — методично, дом за домом, и смотрел.

Немцы ушли быстро, это было видно. Вещи брошены, позиции оставлены без минирования — торопились. Но торопились не все одинаково. В большинстве домов был хаос отхода: раскиданные консервы, брошенные письма, один сапог без пары у окна. В двух домах — нет.

В двух домах было прибрано.

Не идеально — но позиции расчищены, мусор сдвинут в угол, гильзы собраны. Человек который уходил отсюда не хотел оставлять следов. Не из дисциплины — из привычки. Это разные вещи.

В одном из этих домов он нашёл на подоконнике небольшое пятно — тёмное, примёрзшее. Встал рядом, посмотрел в окно. Угол обзора открывал перекрёсток полностью, оба направления, метров на сто пятьдесят. Хорошая позиция. Очень хорошая.

Пятно на подоконнике было от локтя — человек лежал здесь долго, опирался. Наблюдал.

Он выпрямился и огляделся по комнате ещё раз.

Больше ничего — ни окурков, ни следов еды, ни того что обычно остаётся когда человек долго сидит на месте. Ничего лишнего. Пришёл, лёг, наблюдал, ушёл — и подоконник вытер, только не заметил что примёрзло.

Терпеливый. Аккуратный. Внимательный к деталям но не параноик — параноик вытер бы и то что примёрзло, а этот понял что уже не отдерёшь и оставил. Прагматичный.

Он помнил этот тип.

Они закончили к полудню и пошли обратно.

Грачёв молчал — после подвала он стал тише, и это было правильно, это было нормально и даже нужно, пусть идёт и молчит. Тюрин молчал по своей причине — просто такой человек. Он тоже молчал, но думал.

Малая группа. Максимум восемь-десять человек — он видел следы, считал. Ходили парами, дистанция выдержана, никто не выбивался из строя. Дисциплина не армейская — другая, лучше. Армейская дисциплина держится на уставе и наказании. Эта держалась на понимании — каждый знал зачем.