Павел Смолин – Голова Шамиля (страница 5)

Третий день принёс горы.

Они появились утром, на рассвете - я встал раньше других, вышел из- под попоны, оглянулся на юг. И увидел.

Далёкие, синие в рассветном свете, со снегом на вершинах, которые ловили первое солнце раньше, чем оно дошло до степи. Главный Кавказский хребет. Я смотрел на него и не двигался, наверное, минуту.

По книгам я знал что он большой. По картам понимал масштаб. Вживую - это было другое. Не потому что красиво, хотя красиво. Потому что реально. Потому что там, за этими снежными вершинами и лесистыми предгорьями, начиналась война - настоящая, долгая, не позиционная.

Двадцать четыре года.

- Красиво, - сказал сзади Гришка.

Я не ответил. Слово было правильное, но недостаточное.

- Там черкесы, - добавил Гришка.

- Там, - согласился я.

Мы постояли ещё немного. Потом Сидор проснулся и начал рассказывать про завтрак, и момент закончился.

Прочный Окоп показался после полудня.

Я увидел его издалека - высокий правый берег Кубани, вал, частокол по гребню. Флаг над главными воротами. Несколько строений за укреплением - казармы, склады, конюшни, штабное здание. Ничего лишнего. Военная крепость, без украшений.

Потом увидел частокол поближе.

Головы были насажены на колья - несколько штук, в разных местах по гребню. Черкесские, судя по всему - бороды, другие черты. Засохшие, потемневшие. Давние, не вчерашние.

Сидор за моей спиной охнул и замолчал. Впервые за три дня.

Гришка ехал молча, смотрел прямо перед собой.

Я смотрел на частокол и думал: Засс. Это его метод. Психологическое давление - показать горцам, что за Кубанью их не боятся, что смерть их не уважают, что противник хладнокровен и последователен. Работает или нет - другой вопрос. Здесь это норма.

Я живу теперь в этой норме.

У ворот нас остановил часовой - молодой казак, лет двадцати, с ружьём на плече. Потребовал назваться. Мы назвались. Он сверился с какой- то бумагой, кивнул, пропустил.

Мы въехали в крепость.

Внутри было людно.

Осень - время, когда экспедиционные отряды возвращались с летних кампаний на зимние квартиры. Прочный Окоп был одним из главных сборных пунктов правого фланга. Во дворе стояли кони, лежали тюки, горели несколько костров. Казаки - разные, из разных мест, с разными лицами. Говор смешанный: малорусский, русский, что- то ещё - я не сразу разобрал.

Нас направили к сотенному писарю - записаться, получить назначение.

Писарь сидел в небольшой каморке при штабном здании. Лысый, с чернильными пятнами на пальцах, с видом человека, которого утомили все на свете ещё лет десять назад. Записал нас быстро, выдал бумаги, сказал где разместиться и когда явиться на смотр.

- Зубов, - сказал он, не поднимая глаз. - Кубанский линейный, первая сотня.

- Да.

- Урядник Демьяненко. Найдёшь у третьей казармы.

- Понял.

- Свободен.

Я вышел.

Третья казарма стояла в дальнем углу крепости - длинная, низкая, с маленькими окнами. У входа сидело несколько человек, курили. Я подошёл.

- Демьяненко здесь?

Один из сидящих поднял голову. Лет тридцати пяти - сорока, с широким лицом, тёмными усами и глазами, в которых читалось всё сразу: кто ты такой, зачем пришёл, что умеешь, и почему я должен об этом заботиться.

- Я Демьяненко, - сказал он. - Ты Зубов?

- Зубов.

- Новобранец?

- Первый год.

Он посмотрел на меня - долго, методично, сверху вниз и снизу вверх. Я стоял спокойно. Не тянулся, не сутулился. Смотрел ему в лицо - не вызывающе, просто ровно.

- Откуда? - спросил он наконец.

- Прочноокопская.

- Отец служил?

- Урядник. Погиб в тридцать седьмом.

Демьяненко кивнул. Что- то в этом кивке изменилось - не потеплело, но сдвинулось. На полтона.

- Коня поставь к коновязи за казармой, - сказал он. - Место возьми внутри, где свободно. Смотр завтра утром.

- Понял.

Я взял Серого под уздцы и пошёл за казарму.

- Зубов, - сказал Демьяненко в спину.

Я обернулся.

- Шашка чья? - кивнул на мой пояс.

- Сабля казённая, - сказал я. - Шашки пока нет.

Он посмотрел на саблю. Что- то отметил про себя. Ничего не сказал.

Я пошёл дальше.

У коновязи уже стояло несколько лошадей. Рядом, привязывая своего гнедого, возился казак - молодой, моложе меня на вид, круглолицый, с выражением человека, которому хорошо везде и всегда.

- О, сосед! - сказал он, увидев меня. - Охримченко Микола. Откуда?

- Зубов. Прочноокопская.

- А я темижбекский. Ты сегодня приехал?

- Час назад.

- И я час назад. - Он привязал коня, выпрямился, протянул руку. - Демьяненко уже видел?

- Видел.

- Ну и как он тебе?

- Нормально.

Охримченко засмеялся - открыто, без причины, просто так.

- Нормально, - повторил он. - Ты первый, кто так говорит. Все остальные говорят «строгий» или молчат.

- Строгий тоже, - сказал я.

- Ага, - согласился Охримченко. - Но нормально. Ты правильно сказал.