Павел Смолин – Голова Шамиля (страница 3)

Тело моё. Голова тоже моя. А вот всё вокруг - чужое.

Пока.

Из сеней вышла Аксинья с миской. Поставила рядом - каша, хлеб, кусок сала. Ничего не сказала. Постояла секунду и ушла обратно.

Я посмотрел на еду.

Потом - на Кубань.

Потом достал из памяти всё, что знал про Кавказскую войну, про Прочноокопскую, про правый фланг, про Засса, про пластунов, про то как это всё закончится в 1864- м. Двадцать четыре года. Шамиль возьмут в плен в 1859- м. Черкесское сопротивление сломят к 1864- му. Я знал финал, знал ключевые точки, знал имена.

Это было моим единственным преимуществом.

Всё остальное надо было нарабатывать заново. Язык - уже есть, спасибо телу. Конь, шашка, кремнёвое ружьё - разберусь. Уставы, чины, кто кому кланяется и почему - выучу. Горы - увижу сам.

Я взял хлеб. Откусил.

Хлеб был тяжёлый, ржаной, с кислинкой - такой не продают в краснодарских магазинах. Хороший хлеб.

- Зубов! - позвала мать из- за двери. - Снаряжение смотрел?

- Смотрел, - ответил я.

- Ружьё смазал?

- Смазал.

Я не смазывал. Но разберусь.

Серый во дворе фыркнул ещё раз - презрительно, на этот раз явно в мой адрес. Я оглянулся на него. Он смотрел на меня маленькими умными глазами и жевал что- то.

- Привыкай, - сказал я ему вполголоса.

Он отвернулся.

Счёт пока был явно не в мою пользу.

Сборы заняли полдня.

Мать командовала ими как опытный старшина перед выходом - методично, без суеты, без лишних слов. В суму шло: смена белья, две рубахи - нижняя, вышитая Аксиньей по вороту красными нитками, и верхняя, рабочая. Войлочная подстилка, она же постель в походе. Котелок. Огниво и трут. Кусок сала в тряпице, хлеб на три дня, пара луковиц. Моток верёвки. Игла с нитками - мать сунула молча, не глядя на Аксинью, как будто это само собой разумелось.

Аксинья укладывала рубахи. Матрёна стояла рядом и смотрела как она укладывает.

- Не так, - сказала мать.

Аксинья переложила.

- Вот так правильно, - сказала мать. Ушла за котелком.

Я наблюдал всё это через открытую дверь, стоя во дворе с кремнёвым ружьём в руках - чистил замок, изучал устройство. Ружьё было длинное, тяжёлое, с азиатским прикладом - казённая вещь, не своя. Кремнёвый замок я видел раньше только в музеях. Здесь - живой, рабочий, требующий обслуживания.

Рядом стоял подсох - короткое копьё с сучковатым древком. Я уже разобрался зачем: при стрельбе - воткнуть в землю, ствол на сучок. Самодельные сошки.

Кинжал - дедов, настоящий, хороший - висел на поясе. Это была единственная вещь в моём снаряжении, которая вызывала уважение без оговорок.

Армейская сабля в кожаных ножнах - штамповка, ничего особенного - висела рядом. Баланс так себе. Привыкну.

- Федька, - сказала мать от двери. - Иди есть.

Я пошёл.

За столом сидели все трое: мать во главе, Архип у окна, Аксинья у печи - ближе всего к выходу, дальше всего от центра. Я сел напротив деда.

Ели молча. Так едят перед дорогой - серьёзно, не торопясь. Щи были наваристые. Хлеб тот же, тяжёлый. Я ел и думал, что последний раз ел вот так - молча, за общим столом, перед чем- то важным - было перед первым выходом, в девяносто девятом, в Дагестане. Тогда тоже никто особенно не разговаривал.

- Слушай старших, - сказала мать наконец. - Не лезь вперёд без надобности.

- Хорошо.

- В карты не играй. Пьяным на посту не стой.

- Я знаю.

Мать посмотрела на меня. Что- то в моём голосе её остановило.

- Знаешь, - повторила она. - Ладно.

Архип жевал молча и в разговор не вступал. Аксинья подлила мне щей - я поймал её взгляд на секунду и сразу отвёл. Смотрел в стол. Там было безопаснее.

После обеда мать ушла в огород. Архип вышел на завалинку. Мы с Аксиньей остались в избе вдвоём на три минуты - пока я застёгивал суму.

Она стояла у стола и не уходила.

Я возился с ремнём сумы и старательно думал о кремнёвом замке, о подсохе, о дороге на Прочный Окоп. Я думал о Кубанской кордонной линии, о Зассе, о том сколько часов пешим ходом от станицы до крепости. Я думал обо всём кроме того, что она стояла в трёх шагах от меня и ждала.

- Федь, - сказала она.

- М?

- Ты другой стал, - сказала она.

Я остановился.

- С какой поры? - спросил я осторожно.

- Сегодня утром, - сказала она. - Проснулся другой.

Я помолчал. Застегнул ремень.

- Это служба таким делает, - сказал я. - Заранее.

Она не ответила. Когда я поднял голову - она смотрела на меня внимательно, без тревоги, без упрёка. Просто смотрела. Как смотрят на человека, которого хорошо знают и вдруг замечают в нём что- то новое - и пока не решили как к этому относиться.

Умная девочка, подумал я. Зря не спрашивает - не потому, что не заметила, а потому что решила подождать.

- Возвращайся, - сказала она наконец.

- Вернусь.

Она кивнула. Взяла полотенце с лавки и ушла на двор.

Я стоял посередине избы с сумой в руке и смотрел на зеркало в углу. Рушник всё ещё висел на нём - она повесила сама, я не просил.

Когда- нибудь сниму. Не сейчас.

Выехали в полдень.

Нас было трое: я, двое станичников - Гришка Беленко и ещё один, Сидор, который сразу начал рассказывать что- то про соседскую корову и не останавливался. Гришка ехал молча и изредка кивал. Я ехал молча и думал.

Серый шёл ровно - это меня удивило. На завалинке он косил злым глазом и норовил прикусить мне руку при каждом удобном случае. В пути успокоился. Может, тоже ехал первый раз - и решил пока не выпендриваться.

Дорога шла вдоль Кубани - пыльная, колейная, разбитая колёсами. Осень стояла сухая и тёплая, трава по краям пожелтела, но не высохла. Небо было высокое, чистое. Степь пахла так, как степь пахнет только здесь - полынью, землёй, чем- то ещё неуловимым.

Я слушал, как Сидор рассказывает про корову, и думал: вот оно. Началось.

Двадцать четыре года. Война, которую я знал по книгам и картам - теперь стала той дорогой под копытами Серого. Засс, которого я знал как исторического персонажа - теперь был живым человеком в крепости, куда я ехал. Горцы, которые в книгах были «противником» - теперь были где- то в тех лесах, за рекой, и совсем не читали те же книги.

Это была настоящая война. Не позиционная. Лес, следы, засады, рейды.