Павел Смолин – Голова Шамиля (страница 2)

Я смотрел ей в спину и в голове у меня ворочалась одна мысль, которую я гнал, но она возвращалась. Медленная, тяжёлая, как жёрнов.

Если я - Фёдор Зубов. Если это 1840 год. Если это его жена, которой ему было девятнадцать лет, и они только что поженились - то эта девушка с тёмными волосами и кувшином воды, которая смотрит на меня с нежностью и говорит «проснулся» тем голосом, которым говорят только с человеком, которого любят…

Это моя прабабка.

Моя прабабка в шести коленах.

Я отвернулся к стене. Стена была надёжная, бревенчатая, ни в чём не виноватая. Я смотрел на неё и думал о холодной воде, о горах, о боевом уставе пластунских команд - о чём угодно, кроме того, о чём думать не следовало.

В углу висело зеркало - небольшое, тёмное от времени, в деревянной раме. Я посмотрел на него. Потом отвёл взгляд.

Пока рано. Успею.

- Аксинья, - позвал я.

Она обернулась.

- Мать уже встала?

- Встала, - сказала она. Помолчала. - Ругается.

- На что?

- На меня, - сказала Аксинья просто, без жалобы. - Как обычно.

Я кивнул. Это я понял без объяснений.

За окном петухи орали вразнобой, корова требовала чего- то своего, и где- то дальше по станице уже гремело ведро - кто- то шёл к колодцу. Утро в Прочноокопской, осень 1840 года, разворачивалось без спроса и без паузы.

Я жил теперь в нём.

И надо было понять, что с этим делать - желательно до того, как войдёт мать.

Она появилась через две минуты, и я все понял про Матрёну Зубову задолго до того как увидел: шаги тяжёлые, уверенные, хозяйские - человек, который знает где его место и не сомневается в этом знании. Так ходят люди, которые привыкли, что их слушают. Помимо ее шагов, слышал я звуки и снаружи – шаги, скрипы и кряхтенье.

Мать вошла, окинула меня взглядом - быстрым, оценивающим - и сразу переключилась на Аксинью.

- Каша готова? - спросила она.

- Почти, - сказала Аксинья.

- «Почти» - не готова, - сказала мать. - Он едет сегодня. Поесть надо нормально.

Аксинья ничего не ответила. Помешала в котелке.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал то, чего не ожидал: не раздражение, не жалость к Аксинье - а профессиональный интерес. Как будто разбирал позиции противника. Матрёна давила не со злости - это была привычка, система, воздух в котором она дышала. Невестка - это должность, и должность эта по умолчанию ниже. Не потому, что Аксинья плохая. Просто порядок.

В 2025 году я бы знал, что сказать. Здесь - нельзя. Фёдор Зубов, девятнадцать лет, первые месяцы брака, не встрял бы. Значит и я не встряну.

Пока.

- Мам, - сказал я.

Мать посмотрела на меня.

- А че там? – кивнул на окно.

- Дед встал, - ответила она. - Во дворе сидит. Тебя ждёт.

Я кивнул и пошёл во двор.

Архип Никитич Зубов сидел на завалинке и смотрел на реку - Кубань отсюда была видна полоской между плетнями, блестела в раннем свете. Дед был старый - лет семидесяти, может больше - маленький, сухой, с руками как корни. Но сидел прямо. Таких стариков я видел раньше: они сгибаются только в гробу.

Я подошёл. Сел рядом.

Он не сказал ничего. Я тоже.

Мы сидели и смотрели на Кубань. Петухи постепенно успокоились. По улице прошла женщина с коромыслом - кивнула нам, мы кивнули. Где- то в глубине двора Серый - мерин, средней паршивости конь, которого мне описала память тела ещё до того, как я его увидел - переступал копытами и недовольно фыркал. Он всегда фыркал. Я уже это знал, хотя не знал откуда.

- Едешь, - сказал Архип наконец. Не спрашивал.

- Еду.

Он кивнул медленно.

- Отец твой, - сказал он, - в двадцать два первый раз пошёл в рейд за Кубань. До этого - кордон, посты. Обычная служба. В рейде и стал казаком. Не раньше.

Я слушал.

- Ты едешь в девятнадцать, - сказал Архип. - Раньше него.

- Да.

- Это не лучше и не хуже, - сказал дед. - Просто раньше.

Помолчал. Встал - медленно, с усилием - и ушёл в дом. Через минуту вернулся. В руках у него было что- то завёрнутое в тряпицу.

Он развернул.

Шашка была хорошая. Сразу видно - горская работа, не казённая: клинок чуть изогнутый, рукоять тёмного дерева, на гарде серебряная насечка. Такие вещи не покупают - берут. Я видел подобное в музеях и на аукционах. Живой инструмент, не экспонат.

Архип держал её горизонтально, на вытянутых руках. Смотрел на меня.

Я смотрел на него.

Пауза длилась долго. Я считал про себя - восемь секунд, десять, двенадцать.

Потом он опустил руки. Завернул шашку обратно в тряпицу.

- Не заслужил, - сказал он ровно. Без жестокости, без объяснений. Просто констатация.

Я кивнул.

- Понимаю.

Дед посмотрел на меня - долго, странно. Как будто услышал что- то в двух этих словах. В том, как я их сказал. Фёдор Зубов, девятнадцать лет, должен был, наверное, обидеться. Или промолчать с опущенной головой. Не сказать «понимаю» таким голосом.

Архип ничего больше не сказал. Пошёл обратно в дом.

Я остался на завалинке.

За спиной из избы доносился голос Матрёны - она объясняла Аксинье что- то про сборы, методично и непрерывно. Серый во дворе фыркнул особенно выразительно, как будто тоже имел мнение.

Я смотрел на Кубань.

В голове у меня укладывалось медленно, как осадок в мутной воде. Факты. Только факты, остальное потом.

Первое: я в теле Фёдора Зубова. Тело молодое, здоровое, обе ноги. Память тела дала мне язык, имена, базовые навыки - я знал как зовут лошадь, знал голос матери, знал имя жены. Остальное - моё.

Второе: сегодня Фёдор уходит на службу. Значит и я ухожу.

Третье: Фёдор больше нет.

Это третье я думал последним, потому что оно было тяжелее первых двух. Мальчишке было девятнадцать лет. Он не выбирал. Он просто был - и перестал быть, потому что я заснул в кресле перед картой.

Я сидел на завалинке в Прочноокопской, осень 1840 года, и мне было не по себе от этого. Не страшно - мне вообще редко бывало страшно в обычном смысле. Просто не по себе. Как после контузии, когда голова работает, а тело чужое.

Только сейчас наоборот.