Павел Смолин – Голова Шамиля (страница 1)

Павел Смолин

Голова Шамиля

Глава 1

Глава 1

Карта висела на стене уже три года.

Я купил её на аукционе в Москве, ещё до СВО, когда деньги водились и было время на глупости. Литография 1843 года, «Карта Кавказской линии и сопредельных земель», потрёпанная по краям, с бурыми пятнами в правом нижнем углу - не кровь, просто вода, уверял продавец. Я ему верил. Карта была хорошая: чёткая, подробная, с обозначением всех постов, редутов и крепостей правого фланга. Прочноокопская стояла на своём месте - маленький кружок на правом берегу Кубани, аккуратная надпись вязью.

Три года я на неё смотрел. Сначала просто так. Потом с интересом. Потом как на что- то личное.

Личным оно стало после того, как я нашёл в семейном архиве - точнее, в картонной коробке из- под сапог, которую мать хранила на антресолях - пожелтевшую справку о прохождении службы. Фёдор Архипович Зубов, Кубанский линейный батальон, 1840–1864 годы. Звание при выходе в отставку - полковник.

Я тогда сел на пол прямо в коридоре с этой бумажкой в руках.

Полковник. Как я – недаром дед, полковник Красной армии, шутил, что в роду у нас ни одного генерала. Я тогда спросил – не обидно ли? Дед улыбнулся и ответил, что почетно: значит, в роду все воевали, а не штаны в штабе просиживали. Я вот довоевался до протеза вместо левой ноги и полной служебной непригодности.

Жена Ирина потом долго объясняла, что совпадение звания и снаряд, который не дал мне дослужиться до генерала и нарушить семейную традицию - это просто совпадение, и незачем делать из этого родовое проклятие. Она права. Она всегда права в таких вещах. Именно поэтому мы прожили вместе двадцать три года - она умела быть правой без торжества в голосе.

Нога перестала болеть примерно к марту. Протез был немецкий, хороший - лучше, чем я ожидал от военной медицины. Я научился ходить почти без хромоты, потом без трости, потом без паузы перед лестницей. Тело приспосабливается. Тело вообще умеет то, что голова запрещает.

Голова не приспосабливалась никак.

Не к тишине. Не к тому, что в восемь утра не надо никуда. Не к тому, что Ирина перестала ждать и теперь просто была рядом - что оказалось, как ни странно, труднее. Я ходил по квартире, смотрел в окно на краснодарские крыши, пил кофе, читал. Всё это я умел делать физически. Внутри при этом было как в брошенном блокпосте: стены стоят, крыша есть, а жить некому.

В октябре Ирина уехала к дочери в Москву на две недели. Дочь ждала второго ребёнка. Я сказал - езжай, всё хорошо. Она уехала. Всё было хорошо.

Я достал коробку из- под сапог, книги про Кавказскую войну, которые покупал последние два года, и разложил всё это на столе в кабинете рядом с картой.

Фёдор Архипович Зубов. Двадцать четыре года на Кавказской линии. Вышел в отставку полковником в 1864- м, когда война закончилась. До этого - урядник, хорунжий, сотник, есаул. Всё по делу, без прыжков. Человек воевал.

В семье про него говорили мало и коротко: воевал, выслужился, вернулся, завёл детей. Я листал книги и думал, что было бы неплохо - вот так, двадцать четыре года в горах. Настоящая война, не позиционная. Каждый день - лес, следы, засады, рейды. Противник умный, злой, знающий свою землю. Никаких брифингов в пять утра про «стабилизацию обстановки на отдельных участках». Просто работа.

Потом подумал, что это, наверное, нездоровая мысль для человека пятидесяти двух лет с протезом.

Потом подумал, что здоровье тут ни при чём.

Ирина была в Москве. Часы показывали половину второго ночи. За окном шёл дождь - тихий, краснодарский, не такой как в горах. Я сидел перед картой, перед книгой, перед справкой о прохождении службы Фёдора Архиповича Зубова, и думал: каким же ты был, Федька. Девятнадцать лет, станица Прочноокопская, осень 1840 года. Ещё ничего не умеешь по- настоящему. Ещё впереди двадцать четыре года.

Должно быть, я заснул прямо в кресле.

Потому что следующее, что я помню - был запах.

Не кофе, не бумага, не краснодарский дождь. Дым. Дерево. Что- то животное, тёплое, живое - навоз или сено, или и то и другое сразу. И ещё - земля. Земля с запахом, которого в городе не бывает.

Я открыл глаза.

Потолок был низкий. Брёвна. Между брёвнами - пакля, кое- где выпавшая. Одно маленькое окно с мутным стеклом, за которым начинался рассвет. Я лежал на чём- то твёрдом, накрытый чем- то тяжёлым. Что- то подсказало – овчина.

Первая мысль была спокойная и деловая: что- то не так.

Вторая мысль была тоже спокойная: надо понять, что именно.

Разведчик в голове включился раньше, чем остальное. Лежу. Дышу ровно. Слышу: за стеной - петух. Корова. Дальше - ещё петухи, много. Деревня или станица. Тишина без машин, без гула, без фона цивилизации, который есть всегда и который замечаешь только когда его нет.

И тут случилось странное.

Не мысль - скорее ощущение, как когда слышишь чужой язык и вдруг понимаешь слово. Просто знаешь - и всё, без усилия, без перевода. Дед зовут Архип. Мать - Матрёна. Жена - Аксинья, замужем меньше года. Конь во дворе - Серый, мерин, норовит влево. Изба своя, не съёмная, отец построил до того как погиб в рейде в тридцать седьмом.

Это была не моя память. У меня не было деда Архипа и жены Аксиньи. У меня была Ирина в Москве у дочери и карта на стене в Краснодаре.

Но знание сидело в голове так же плотно и уверенно, как сидит знание собственного имени. Не вспомнилось - просто было. Как будто кто- то другой жил в этом теле до меня и оставил всё на своих местах - имена, голоса, запахи, привычки - а сам ушёл. Быстро и без предупреждения.

Я подумал: Фёдор.

Подумал - и почувствовал что- то нехорошее внизу живота. Не страх. Просто нехорошее.

Я пошевелил пальцами.

Пальцы двигались - все десять. Потом - ноги.

Обе.

Это меня остановило.

Я лежал и смотрел в потолок с паклей между брёвен и чувствовал обе ноги. Левую - как обычно. Правую - тоже как обычно, то есть так, как она не чувствовалась уже несколько месяцев, потому что её не было ниже колена.

Она была.

Я медленно сел.

Тело отозвалось - молодо, без утреннего скрипа в пояснице, без привычного усилия с правой стороны. Просто сел. Откинул овчину. Посмотрел на ноги.

Обе были на месте. Обе - в портах из грубого серого сукна, заправленных в шерстяные чулки. Ноги были молодые - не мои. То есть мои, но не те. Тонкие в щиколотке, без той въевшейся усталости, которая накапливается в мышцах после сорока лет нагрузок.

Я поднял руки. Посмотрел.

Руки тоже были молодые. Правильные руки - рабочие, с мозолями, но мозоли не мои. Другой характер. Левая немного грубее правой - значит, левша или тренировался с левой. Я провёл пальцами по лицу: щёки гладкие, почти без щетины. Скулы высокие. Нос - не мой нос.

Я был кем- то другим.

Спокойствие держалось ещё секунд десять. Потом я встал, сделал четыре шага к стене, упёрся в неё ладонями и просто подышал.

Три войны. Две контузии. Один протез. Нервная система закалённая - я не паниковал даже тогда, когда надо было паниковать. Сейчас тоже не запаникую. Просто нужно понять, что происходит.

Запах правильный для 19 века - это я уже мог сказать уверенно. Читал достаточно, чтобы знать: так пахло тогда. Потолок, окно, овчина, порты из сукна - всё правильно. За стеной петухи и коровы - станица, раннее утро. Я в теле молодого человека лет восемнадцати- двадцати, который только что спал под овчиной.

Вариант первый: я сошёл с ума. Возможно. Проверить сложно изнутри.

Вариант второй: я умер и это что- то загробное. Маловероятно - слишком конкретно для загробного.

Вариант третий: я каким- то образом оказался в 1840 году в теле человека, которого по всем признакам звали Фёдор Архипович Зубов.

Вариант третий был невозможным. Но запах кизяка и отсутствующий городской фон говорили именно за него.

Я развернулся.

Комната была небольшой - четыре на пять шагов, если мерить честно. Печь в углу, ещё тёплая. Стол, две лавки. Рушники на стенах - вышитые, белые с красным. В другом углу - сундук, окованный железом. У окна - веретено на лавке, недоделанная работа.

И в дверях стояла девушка.

Она вошла беззвучно - или я не услышал, потому что думал. Молодая, моложе двадцати. Тёмные волосы убраны под повойник. Глаза карие, серьёзные. В руках - глиняный кувшин, наверное с водой. Она смотрела на меня и в её взгляде было то, что я видел в глазах моей Ирины. Нежность. Привычная, домашняя, и оттого еще более ценная.

- Проснулся, - сказала она.

Не вопрос - утверждение. Негромко. Я открыл рот. Закрыл. Подумал и согласился:

- Проснулся.

Голос вышел чужой - молодой, чуть выше моего привычного, без той хрипотцы, которая появляется после сорока. Но говорил я сам. Язык знал слова.

Девушка поставила кувшин на стол. Подошла ближе - посмотрела мне в лицо внимательно, как смотрят на человека после болезни.

- Бледный, - сказала она. - Сегодня едешь?

- Сегодня, - сказал я.

Она кивнула. Отвернулась к печи.