Павел Смолин – Фюзеляж держится (страница 6)

Лыков подумал и перешёл на другую мелодию. Коля Басов кивнул с закрытыми глазами.

Я лежал и думал: хорошие люди. Надо их беречь.

Это была не программа — просто мысль. Просто факт.

Следующий день начался с дождя.

Мелкого, упрямого, такого который не льёт а висит в воздухе. Полёты отложили до полудня. Лётчики сидели по землянкам, технари возились у самолётов под навесами. Кузин — старшина по хозяйству, квадратный и хозяйственный — разбирался с каким-то ящиком у склада, что-то считал, что-то записывал.

Я пошёл к Мирошнику.

Не потому что делать было нечего — потому что там было интересно.

Он копался в моторе. Снял капот, разложил инструменты на ветоши в аккуратный ряд. Работал методично, без лишних движений — каждое действие точное, выверенное. Я подошёл, встал рядом, посмотрел.

— Помогать не надо, — сказал он не поворачиваясь.

— Знаю. Смотрю.

Он покосился на меня. Помолчал.

— Смотри.

Я смотрел. М-63 изнутри — другой мир: звёздообразный, девять цилиндров, всё компактно и плотно, каждая деталь на своём месте. Мирошник снял что-то, осмотрел, положил обратно. Снял другое.

— ШКАС поправил? — спросил я.

— Поправил.

— И педальный узел?

— И его.

— Спасибо.

Он не ответил. Продолжал работать.

Я смотрел на мотор и думал что это красивая машина — не снаружи, внутри. Снаружи И-16 некрасивый: пузатый, короткий, с тупым носом. Но внутри — всё на месте, всё продуманно, ничего лишнего.

— Сколько раз ты его перебирал? — спросил я.

— Что.

— Мотор. Сколько раз разбирал.

Мирошник подумал.

— На этой машине — три. До этой — не считал.

— Давно в авиации?

— С тридцать четвёртого.

— Семь лет.

— Да.

Он снял крышку клапана, посмотрел внутрь. Нахмурился. Что-то там не нравилось.

— Этот мотор — хороший? — спросил я.

— М-63 — приличный, — сказал Мирошник без паузы. Это была тема на которую он мог говорить. — Тысяча сто лошадей, надёжный. Капризный в обслуживании, но если за ним следить — работает. — Он взял инструмент, что-то подтянул. — Немецкий лучше.

— DB-601?

Он опять покосился на меня.

— Знаешь.

— Читал.

— DB-601, — повторил он. — Тысяча двести лошадей, впрыск топлива прямой — не карбюратор. В перевёрнутом полёте не глохнет. — Он помолчал. — Наш глохнет.

— Знаю. Это проблема.

— Большая проблема, — согласился Мирошник. — Немец уходит вниз — ты не можешь преследовать, у тебя мотор чихает. Он это знает.

— Используют.

— Постоянно.

Он закончил с клапаном, взял тряпку, вытер руки. Посмотрел на меня — внимательно, без спешки.

— Откуда знаешь про DB-601?

— Интересуюсь техникой.

— В Каче интересуются?

— Я — интересуюсь.

Он помолчал. Потом сказал:

— У нас был один такой. Ещёдо войны, в тридцать девятом. Молодой лейтенант, всё время у самолётов торчал, вопросы задавал. Жогин его гнал — говорил мешает. А он всё равно приходил.

— Что с ним стало?

— Халхин-Гол, — сказал Мирошник. — Сбили в августе. Хороший лётчик был.

Он снова взялся за инструменты. Разговор был закончен — не грубо, просто закончен.

Я стоял ещё немного, потом пошёл.

После обеда дождь кончился, полёты открыли. Жогин поставил меня ведомым — как и говорил. Вылет прикрытия: над дорогой висели немецкие корректировщики, их надо было согнать.

Hs-126 мы нашли быстро — одиночный, летел медленно и спокойно над колонной отступающей пехоты. Высота восемьсот, никакого прикрытия. Жогин пошёл первым, я прикрывал.

Немец попытался уйти — разворот, снижение. Не успел. Жогин поймал его короткой очередью, корректировщик задымил и пошёл вниз. Без взрыва — просто лёг в поле и горел.

Я смотрел как горит и думал что там внутри два человека.

Потом перестал думать об этом и вернулся к слежению за небом — сзади, снизу, сбоку. Это важнее.

Жогин на обратном пути шёл молча. Я держал дистанцию и тоже молчал. Под крылом тянулась дорога — по ней шла пехота, много пехоты, растянулась на километры. Шли пешком, без техники. Брошенная техника стояла у обочины — грузовики, пушки, один танк перевёрнутый в кювете.

Отступление.

Я знал чем оно кончится и когда. Это было одновременно легче и тяжелее — легче потому что знал что кончится, тяжелее потому что знал сколько людей не доживут до конца.

Под крылом шла пехота.

Я смотрел вниз и думал: это не учебник. Это люди.

Вечером в землянке играли в карты.

Чуб организовал — достал затрёпанную колоду, расчистил ящик под стол, поставил свечу. Позвал Лыкова, Панченко, меня.

— Умеешь? — спросил Чуб.