Павел Смолин – Фюзеляж держится (страница 5)

— Этот другой. Значит, встречаются Гитлер и Муссолини. Гитлер говорит: «Дуче, я завоюю весь мир». Муссолини говорит: «А мне что останется?» Гитлер говорит: «Тебе оставлю Италию».

Пауза.

— И что? — спросил Лыков.

— Всё. Смешно же.

— Где смешно?

— Ну — Италию. Они же союзники. А он ему — Италию.

Лыков подумал.

— Не смешно, — решил он.

— Очень смешно, — не согласился Панченко. — Просто ты не понимаешь.

Коля Басов хихикнул. Панченко просиял.

— Вот! Ковров, смешно?

— Терпимо, — сказал я.

— Вот — терпимо. Уже двое. Большинство.

— Нас четверо, — заметил Лыков.

— Мальцев, — позвал Панченко. — Смешно?

Мальцев не поднял головы от тетрадки.

— Не знаю, — сказал он. — Я не слушал.

Панченко развёл руками — видишь, мол, с кем приходится работать. Лыков откусил хлеба. Коля Басов улыбался ещё — ему было смешно, просто он не хотел окончательно сдавать Лыкова.

Хорошие люди. Живые.

Я ел перловку и думал что надо выучить их всех — не как имена в списке, а как людей. Кто как реагирует, кто на что злится, кто первым выйдет из строя если что пойдёт не так. Это важнее тактики.

После ужина Жогин вызвал меня.

Не сразу — сначала был разбор вылета, общий, эскадрилья стояла полукругом у командирской землянки. Жогин разбирал коротко: что сделали правильно, что нет, на что обратить внимание. Меня не трогал — я был на хорошем счету после первого боя, да и в перехвате держался в строю. Прошёлся по другим: Лыков чуть запоздал с разворотом на отходе, Панченко потерял ведущего на пять секунд в свалке — мало, но было.

После разбора кивнул мне: останься.

Разошлись. Мы стояли вдвоём у входа. Жогин закурил. Предложил — я отказал. Он кивнул — без комментариев.

— Три дня на фронте, — сказал он.

— Так точно.

— В Каче сколько налетал.

— Сорок два часа.

— На И-шестнадцатом.

— Двадцать восемь.

Он затянулся. Смотрел куда-то в сторону — туда где за деревьями садилось солнце. Оранжевое, крупное, южное. Не псковское.

— Сорок два часа — это мало, — сказал он.

— Так точно.

— Тот манёвр вчера. Разворот навстречу под атакующего. Это не в программе Качи — я знаю программу Качи.

— Читал, — сказал я. — В «Вестнике воздушного флота» была статья про испанские бои. Там описывали такой приём против более скоростного противника.

Жогин посмотрел на меня. Не враждебно — оценивающе. Как смотрят на машину перед вылетом: годна, не годна, что может преподнести.

— В Каче читали «Вестник воздушного флота»?

— В библиотеке был подшивка.

— Ты пользовался библиотекой.

— Да.

Пауза. Он докурил, бросил окурок, придавил сапогом.

— Завтра летишь со мной, — сказал он. — Вторым. Держись в ста метрах, ведущего не теряй. Атакуешь по команде — или если заходят на тебя, тогда сам.

— Понял.

— Иди.

Я пошёл. Спиной чувствовал — смотрит. Не подозрительно, просто смотрит и думает. Он не верил про библиотеку. Но у него не было другого объяснения, и пока не было — он принимал моё. Временно.

Значит, надо держаться и не давать других поводов.

Лыков достал баян сразу после отбоя.

Не спрашивал — просто достал из-под нар потёртый футляр, открыл, снял инструмент. Баян был мятый, с одной западающей клавишей — при каждом нажатии она давала чуть запоздалый звук, будто задумывалась на долю секунды. Лыков знал об этом и огибал её, играл вокруг. Получалось всё равно хорошо.

Начал с «Катюши» — тихо, без пения. Просто мелодия, негромко, как будто для себя.

Панченко лежал на нарах и смотрел в потолок. Мальцев убрал тетрадку и тоже лежал. Коля Басов закрыл глаза. Не спал — слушал.

Потом Лыков перешёл на что-то своё. Медленное, протяжное, без названия — может сам сочинил, может услышал где-то и запомнил. Мелодия была простая и немного грустная, и в ней была вся эта землянка, весь этот вечер, всё что было снаружи и чего никто не называл вслух.

— Сыграй весёлое, — попросил Панченко.

— Потом.

— Ну чего грустное-то.

— Не грустное. Просто медленное.

— Одно и то же.

Лыков не ответил — продолжал играть. Панченко ещё раз открыл рот и закрыл. Медленное так медленное.

Я лежал и слушал и думал что надо разобраться с Жогиным. Не сейчас — потом, постепенно. Он будет смотреть, накапливать наблюдения. Это неизбежно — он профессионал и видит что что-то не так, просто не знает что именно. Надо дать ему привыкнуть к тому что Ковров — странный, но свой. Странный — это не страшно. Чужой — страшно.

Клавиша западала, мелодия шла дальше.

Где-то на западе грохнуло — один раз, глухо. Потом тишина. Потом снова баян.

— Лыков, — сказал Коля Басов не открывая глаз. — Ту сыграй, которую в прошлый раз.

— Которую.

— Ну — про степь. Которая медленная.

— Эта и есть медленная.

— Нет, та другая.