Павел Смолин – Фюзеляж держится (страница 4)

Я бежал к своему И-16 и думал только про одно: Мирошник говорил что пробоина маленькая, летать можно. Значит машина готова. Значит в воздух.

Мирошник уже был у самолёта — непонятно откуда и как успевал раньше всех.

— Готова, — сказал он.

— Добро.

Я полез в кабину.

Небо на западе было светлым — рассвет, солнце ещё не встало, но уже светло. И в этом светлом небе я увидел их: три звена по три, высота около трёх тысяч, идут прямо на нас. Ju-88. Под ними, ниже и чуть сзади, несколько точек — прикрытие.

Мотор схватился с четвёртого качка. Мирошник говорил что машина любит прогрев — некогда, пойдёт так.

Жогин уже выруливал на полосу.

Я пристроился вторым.

Коля Басов — третьим, видел краем глаза. Живой пока Коля. Все живые пока.

Машина разгонялась по грунту, подпрыгивала на неровностях, потом колёса оторвались и внизу осталась земля. Я убрал шасси. Жогин впереди набирал высоту.

Небо было синим. Настоящим, южным.

Я шёл за Жогиным и думал: это моё небо теперь. Другого нет.

Глава 2

Глава 2. Полк

Перехват вышел короткий.

Ju-88 шли тройками, плотным строем — восемь машин, под ними четыре Bf-109 прикрытия. Жогин повёл эскадрилью наперерез, на встречных курсах, чтобы сбить темп атаки и не дать бомберам нормально лечь на боевой курс. Расчёт простой и злой: в лоб никто не любит.

Я шёл третьим, за Жогиным и Чубом. Следил за ведущим, за прикрытием, за горизонтом — три направления одновременно, это вбито намертво. Bf-109 попробовали отсечь нас от бомберов, Жогин не дал — вломился прямо через их строй, мы за ним. Короткая свалка на встречных, треск пушек, кто-то из немцев ушёл вниз — подбит или уклоняется, не понять.

Ju-88 рассыпались.

Не сразу — сначала попробовали удержать строй, потом передний ведущий потянул влево, за ним потянулись остальные. Разворот. Бомб они не сбросили — ни на аэродром, ни куда-нибудь ещё. Ушли.

Чуб на земле орал что надо было их догнать, у него ещё патроны были, ну зачем же уходить, вон они летят. Жогин стоял рядом и молчал. Смотрел на Чуба. Чуб постепенно замолк.

— Патроны беречь, — сказал Жогин и пошёл к командирской землянке.

Чуб посмотрел ему вслед, потом на меня.

— Ну и правильно, — сказал он. — Я так и думал.

Мирошник ждал у самолёта.

Не бегал, не суетился — стоял и ждал, пока я зарулю и выключу мотор. Пока я выбирался из кабины, он уже обходил машину по кругу — привычно, методично, руки в движении. Постучал по обшивке в нескольких местах. Присел у левого крыла, посмотрел на пробоину — ту, что я поймал вчера. Дыра маленькая, он сам же и говорил.

— Дырка на месте, — сообщил он.

— Вижу.

— В бою не добавилось?

— Нет.

Он встал, вытер руки о ветошь которая торчала из кармана комбинезона. Посмотрел на меня — не долго, но внимательно.

— Левый ШКАС, — сказал я.

Мирошник остановился.

— Что левый ШКАС.

— В бою заметил — бьёт чуть ниже прицельной линии. Немного, но заметно. Первая очередь по Ju-88 ушла ниже чем я целил.

Он помолчал секунду. Потом снова посмотрел на меня — на этот раз иначе. Не как смотрят на пилота — как смотрят на человека который сказал что-то неожиданное.

— Курсанты обычно просто жмут гашетку, — сказал он.

— Знаю.

— И не замечают куда летит.

— Замечаю.

Мирошник помолчал ещё. Потом кивнул — коротко, сам себе, как будто принял какое-то решение.

— Посмотрю крепление, — сказал он. — К вечеру поправлю.

— Добро.

Он уже шёл к инструментам, когда я добавил:

— Там ещё правый педальный узел немного люфтит. Не критично, но есть.

Мирошник остановился. Не обернулся — просто остановился. Постоял секунду. Потом пошёл дальше, уже не говоря ничего.

Это, наверное, было его способом сказать что он услышал.

Доклад я давал Чубу — Жогин был занят с командирами других эскадрилий, Чуб за него. Стояли у входа в землянку, Чуб слушал и кивал, иногда переспрашивал детали. Я говорил словами Петра — коротко, по форме, стараясь не использовать терминологию которой в сорок первом ещё нет или которая выдаст лишнее. Пару раз споткнулся, поправил себя на ходу.

Чуб ничего не заметил. Или заметил и не показал — с Чубом было непонятно: он казался простым и открытым, но это могло быть и маской.

— Нормально, — сказал он когда я закончил. — Иди поешь. Вечером разбор.

— Есть.

— И — Ковров.

Я обернулся.

— Ты первый раз на таком перехвате?

— Да.

— Нормально держался, — сказал Чуб. — Не потерялся, в строю был. Жогин видел.

Он уже уходил, не ожидая ответа. Это была похвала — немногословная, без лишних слов, именно такая.

В землянке за завтраком — вернее за тем что осталось от завтрака, потому что тревога подняла всех до еды — было шумно. Лыков жевал хлеб и рассказывал что видел как один Ju-88 уходил с дымящим мотором, вот прямо точно дымил, и надо было его догнать. Панченко говорил что это был не дым а выхлоп, у Ju-88 с одного двигателя всегда выхлоп при наборе мощности, он читал. Лыков говорил что Панченко читал не то. Панченко говорил что Лыков вообще ничего не читал.

Коля Басов ел молча и смотрел то на одного то на другого.

Мальцев — бледный, тёмный, тихий — сидел в углу и писал что-то в маленькой тетрадке. Он всегда что-то писал. Стихи, говорили. Никто не лез.

Я ел перловку и слушал. Карпухинская часть меня отмечала детали — кто как держится, кто что говорит, кто за едой молчит, кто смеётся. Полезная информация, потом пригодится. Ковровская часть просто была дома — эти люди были знакомы, три дня это немного, но всё равно.

— Анекдот, — объявил Панченко.

— Опять про Гитлера и Чемберлена? — спросил Лыков.

— Новый.

— У тебя все анекдоты новые и все одинаковые.