Павел Смолин – Директор Универмага 1988 Том 2 (страница 4)

Пахомов перевёл на меня глаза. Они у него были не злые. Они были усталые и очень быстрые.

— Виктор Андреевич, — сказал он. — Я про вас всё знаю. Я вам на базе в восемьдесят восьмом четыреста чернильных приборов не всучил, и я это помню.

Кто-то из директоров хмыкнул.

— Закон законом, — сказал Пахомов. — А машины у меня.

Он снял трубку второго телефона, который как раз зазвонил, сказал «перезвоню» и положил.

— Второе. Автобаза. С первого мая лимит машин по магазинам пересматривается согласно товарообороту по плану, а не по факту. «Юбилейному» — три машины в день вместо шести.

Товарооборот «Юбилейного» по факту за восемьдесят девятый год был в полтора раза выше планового. Весь город это знал. Пахомов знал это лучше всех: он только что назвал цифру на память.

Я не стал спорить. Спорить с человеком о том, что он сам знает, — пустая трата времени, а у меня в мае было много дел.

Два директора — гастронома на Ленина и хозтоваров у рынка — смотрели на меня с тихим, почти домашним удовольствием. Полтора года их сравнивали со мной на каждом совещании. Сейчас они наблюдали, как меня прижимают, и не считали нужным это прятать. Я их понимал. Я бы на их месте тоже смотрел.

Совещание кончилось в десять. Пахомов встал первым.

— И ещё, Виктор Андреевич, — сказал он, когда все уже двигали стулья. — Задержитесь на минуту.

Я задержался.

Он дождался, пока выйдет Щеглов, и сказал — просто, без подготовки, как сообщают номер наряда:

— Мне из управления пришло поручение. Дать заключение горторга по вопросу передачи универмага «Юбилейный» в аренду трудовому коллективу. Срок — до конца июня.

Он помолчал.

— Лихо, — сказал Пахомов. — Я двадцать лет отгрузкой занимаюсь. Никто ни разу не просил базу в аренду. Просили фонды.

— Магазин — не база.

— Магазин — не база, — согласился он. — Базу бы не дали.

И пошёл к телефону, который опять звонил.

По дороге обратно я думал не про машины и не про договоры. Про машины я знал, что делать. Про договоры тоже.

Я думал про то, что Пахомов разговаривает со мной, как с человеком, которого давно ждал.

В обед я позвонил Сомову.

— Валерий Игнатьевич. Вы в мае по договору отгружаете нам кастрюли и эмалированную посуду. Чья доставка?

— Ваша, — сказал Сомов. — По договору самовывоз.

— А если ваша? Франко-склад покупателя. Цена та же, транспорт ваш.

Сомов помолчал, и я слышал, как он в трубку не вздыхает, а считает.

— У меня двенадцать бортовых машин стоят, — сказал он. — Возить нечего, сбыт стоит. Загорулько спросит, зачем я гоняю машины в Крутоярск.

— Затем, что это ваш план по реализации. Не отгрузите — не выполните.

— Это я ему скажу, — сказал Сомов. — Дополнительное соглашение пришлите. И, Виктор Андреевич.

— Да?

— Кто это вам машины срезал?

— Новый начальник горторга.

— Пахомов, — сказал Сомов без вопросительной интонации. Слухи в этой области бегали быстрее «Москвича» Толика. — Он нормальный мужик. Бешеный, но нормальный. Просто теперь у него план не по отгрузке.

Ковалец я написал то же самое письмом. Ковалец ответила через три дня одной строкой: «Возить будем сами, тариф по прейскуранту, машина одна, по вторникам». Тариф по прейскуранту выходил дешевле, чем я платил автобазе горторга. Об этом я Пахомову сообщать не стал.

К середине мая из шести машин в день у меня осталось три горторговских и, по вторникам и четвергам, ещё четыре чужих. Первый приказ Пахомова стоил «Юбилейному» примерно ничего.

Но я понимал, что это был не приказ. Это была разведка.

Тарасюка я вызвал в среду.

Не «принесите мне бумаги по аренде». Я сказал секретарю: попросите Эдуарда Петровича зайти, когда ему будет удобно. Секретарь посмотрела на меня так, будто я попросил её принести мне из буфета жирафа.

Он пришёл через двадцать минут, в отглаженной рубашке, с блокнотом, и остановился у двери.

— Садитесь, Эдуард Петрович.

Он сел. Блокнот положил на колени, не на стол.

За три месяца после собрания мы с Тарасюком выработали очень аккуратный способ существования. Он приходил, когда его вызывали. Докладывал по пунктам. Уходил. Мы здоровались, желали хорошего дня и ни разу не оставались в кабинете дольше, чем нужно по делу. Он сказал мне в январе, в ту ночь, когда был пьян: «Самое обидное — что вы лучше». Я сказал ему: «Сделаем вид, что этого не было». И мы делали вид. Очень качественно. Как всё, что делал Тарасюк.

— Вы приносили мне на прошлой неделе Основы об аренде, — сказал я.

— Приносил.

— Вы их прочитали?

Он чуть поднял брови.

— Я никогда не приношу документ, который не прочитал.

— Тогда вы понимаете, зачем они мне.

— Догадываюсь, — сказал Тарасюк. — Горторг получил поручение управления. Об этом с утра знает весь горторг. Значит, к обеду знает весь город.

— Эдуард Петрович, я хочу, чтобы вы вели всю юридическую сторону аренды. От решения коллектива до договора. Устав арендного предприятия. Договор с арендодателем. Выкуп, если дойдёт. Всё.

Тарасюк молчал.

Потом он сделал то, чего я от него не ожидал: он улыбнулся. Коротко и нехорошо, одним углом рта.

— Нет, — сказал он. — Я понимаю, что вы делаете.

— Что я делаю?

— Вы меня этим держите, — сказал Тарасюк ровным голосом, каким говорят «пункт третий». — Вы год держали меня тем, что знаете про письмо и молчите. Теперь вы даёте мне работу, которую если я провалю — все увидят, что я её провалил. А если сделаю — это будет ваша аренда. И я буду вам должен в третий раз.

Он положил ладонь на блокнот.

— Я вам ничего не должен, Виктор Андреевич. Я хочу, чтобы вы это знали. Я работаю честно, и этого достаточно.

Я подождал, пока он договорит. Он договорил.

— Эдуард Петрович, — сказал я. — Я вас не держу. Я вас зову.

Он смотрел на меня.

— В этом городе, — сказал я, — нет ни одного человека, кроме вас, который прочитает Основы об аренде, постановление, методические рекомендации и договор, найдёт в них все места, где нас обманут, и не устанет на четвёртой странице. Ада Львовна посчитает деньги. Гурьева знает товар. Я знаю, как устроен магазин. А кто будет знать, как устроена бумага, на которой всё это стоит?

— Вы найдёте юриста.

— Я нашёл.

Тарасюк отвернулся к окну. За окном ничего не было, кроме крыши гастронома и голубя на ней.

— Мне нужно десять дней, — сказал он.