Павел Смолин – Директор Универмага 1988 Том 2 (страница 5)

— На что?

— На то, чтобы прочитать всё, что есть, а не то, что вы мне дали. И чтобы подумать, хочу ли я.

— Хорошо.

Он встал, взял блокнот и у двери остановился. Ничего не сказал. Вышел.

Вечером Ада Львовна, проходя мимо моего кабинета, заглянула и сообщила, что Эдуард Петрович взял у неё под расписку подшивку «Экономической газеты» за полгода, двухтомный комментарий к Гражданскому кодексу и сборник постановлений Совмина за восемьдесят девятый год, и спросила, не надо ли ей по этому поводу беспокоиться.

— Не надо, — сказал я.

— Я и не беспокоюсь, — сказала Ада Львовна. — Я уточняю.

Он пришёл через девять дней, а не через десять.

Положил на стол папку. В папке было четырнадцать страниц на машинке, через полтора интервала, без единой помарки. Все поля одинаковые. Все ссылки — со статьёй, пунктом и датой. На первой странице сверху: «Правовые основания и порядок перевода универмага „Юбилейный“ на арендные отношения. Для служебного пользования». Последнее было написано, по-моему, из чистой любви к жанру.

— Садитесь, — сказал я.

— Я постою.

— Тогда я тоже постою.

Тарасюк посмотрел на меня, вздохнул и сел.

Я читал медленно, и он сидел напротив и смотрел, как я читаю, — ровно так, как когда-то смотрела Лаптева. Я дошёл до шестой страницы и отложил.

— Расскажите своими словами.

— Там написано.

— Там написано хорошо. Я хочу услышать, где вы сомневаетесь. На бумаге этого не видно.

Он помолчал. Потом — впервые за три месяца — положил блокнот на стол, а не на колени.

— Хорошая новость, — сказал Тарасюк. — Закон на нашей стороне больше, чем вы думаете. Трудовой коллектив вправе создать арендное предприятие решением общего собрания. Арендное предприятие — юридическое лицо. Оно само определяет численность, штатное расписание и фонд оплаты труда. Сверху ему ничего не утверждают. Отношения с бюджетом — через арендную плату и налоги, а не через план.

— Товар?

— Товар — нет, — сказал он. — Товар вам никто не обязан давать. Фонды остаются фондами, база остаётся базой. Но покупать вне фондов арендное предприятие может свободнее, чем государственный магазин. Прямые договоры — не уведомительный порядок, а просто договоры. Согласие горторга на них не нужно.

— Выкуп?

— Можно предусмотреть в договоре право выкупа имущества. Страница восемь. Условия и сроки выкупа устанавливаются договором. Если их не прописать сейчас, потом их не пропишут никогда.

Я кивнул.

— А плохая?

Тарасюк взял со стола карандаш и положил его параллельно краю папки.

— Плохая новость одна, — сказал он. — Арендодатель — горторг, потому что имущество универмага на балансе горторга. Закон даёт трудовому коллективу право на аренду. Но не обязывает арендодателя договор подписать. Там написано «может». Не «должен».

— И?

— И всё упрётся в одну подпись, Виктор Андреевич. Вы можете сделать безупречное собрание, безупречный устав и безупречный расчёт. А потом придёт одна строчка: «Горторг считает нецелесообразным». И обжаловать её можно только наверх. — Он чуть подвинул карандаш. — И эта подпись будет подпись Пахомова.

Мы посидели молча.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо. Это очень хорошая работа.

Он не ответил на «спасибо». Взял блокнот, встал.

— Эдуард Петрович. Так что вы решили? За десять дней.

Он остановился у двери, как в прошлый раз.

— Я решил, что вы опять правы, — сказал Тарасюк. — В городе действительно больше никто этого не прочитает.

Он вышел. Про то, согласен ли он, он не сказал ни слова. Но папку оставил, и через три дня я нашёл у себя на столе вторую, потоньше: «Проект устава арендного предприятия. Вариант 1». С пометкой карандашом на полях первой страницы: «Вариант 2 — если горторг потребует долю в прибыли. Готовлю».

Ада Львовна пришла ко мне с расчётом в пятницу, восемнадцатого, после закрытия.

Расчёт был на восьми листах, разграфленных от руки, и я впервые за полтора года видел, чтобы Ада Львовна что-то исправляла: на третьем листе одна цифра была аккуратно заклеена полоской бумаги и вписана заново.

— Я считала медленно, — сказала она, заметив, куда я смотрю. — Хотела хорошо.

Она села, сняла очки, протёрла, надела.

— Прежде всего, Виктор Андреевич, одно уточнение. Вы на совещаниях говорите «наценка».

— Говорю.

— У нас нет наценки, — сказала Ада Львовна. — Наценка у кооператоров. У государственной розницы — торговая скидка. Промышленность отпускает товар по розничной цене за вычетом скидки, скидка — наш доход. Из неё мы платим зарплату, свет, ремонт и всё прочее, а остаток уходит горторгу. Если вы в устав напишете «наценка», Эдуард Петрович будет прав, а горторг скажет, что у нас наценок нет и отдавать нечего.

— Скидка, — сказал я.

— Скидка, — кивнула она и открыла первый лист.

Товарооборот «Юбилейного» за восемьдесят девятый год — семь миллионов восемьсот тысяч. Средняя торговая скидка по всему ассортименту — чуть больше десяти процентов. Издержки обращения — фонд зарплаты на сто семьдесят восемь человек, амортизация здания и оборудования, коммунальные платежи, транспорт, естественная убыль, ремонт. Отчисления горторгу. Налог с прибыли. Арендная плата — по методике управления, от стоимости основных фондов: около четырёхсот тысяч в год.

Цифры шли столбиками, аккуратными, как оградка. Ада Львовна вела по ним пальцем и не заглядывала в лист: она его помнила.

— Вывод, — сказала она на восьмом листе. — Аренда выгодна при двух условиях. Первое: торговая скидка остаётся у арендного предприятия полностью, горторг получает арендную плату и больше ничего. Второе: фонд оплаты труда не утверждается сверху, а определяется доходом. Если оба условия — через год, при нынешнем товарообороте, зарплату в магазине можно поднять примерно на треть. При росте товарооборота — больше.

— А если одно из двух?

— Если горторг оставит себе долю скидки, — сказала Ада Львовна, — у вас будут те же обязательства, что сейчас, плюс четыреста тысяч арендной платы, плюс ремонт за свой счёт. Это не аренда. Это налог на то, что вы хорошо работали.

Она сложила листы.

— Эдуард Петрович пишет второй вариант устава как раз на этот случай, — сказал я.

— Знаю. Он у меня цифры для него брал. — Ада Львовна помолчала. — Он хорошо пишет, Виктор Андреевич. Он всегда хорошо писал. Его просто никто никогда не просил.

Я кивнул.

— Ада Львовна. Вы сами — за?

Она посмотрела на меня поверх очков, как смотрела на меня в сентябре восемьдесят восьмого, когда я впервые попросил её оформить что-то не так, как оформляли тридцать лет.

— В цифрах вы не ошибётесь, — сказала она. — Цифры правильные, я проверила дважды. Я боюсь другого.

— Чего?

— Вы хотите, чтобы они рисковали. — Она кивнула на стену, за которой был зал. — Люди сорок лет получали сто десять рублей. Маленькие, но гарантированные. Магазин мог не выполнить план, горторг мог сменить директора, в стране могло случиться что угодно — сто десять рублей приходили пятого и двадцатого. А вы им предлагаете: получать сто сорок пять, но только если магазин заработает.

— Он заработает.

— Я знаю, — сказала Ада Львовна. — И вы знаете. А они — нет. Они знают вас полтора года. Не ошибитесь в людях, Виктор Андреевич. В цифрах вы не ошибётесь.

Она встала.

— Расчёт оставьте себе. У меня копия.

У двери она обернулась.

— Это хороший расчёт, — сказала она, и в голосе у неё было что-то, чего я тогда не понял. — Я его долго делала. Мне было важно, чтобы он был хороший.