Павел Смолин – Директор Универмага 1988 Том 2 (страница 3)

Дома я был в девятом часу.

Аня сидела на кухне над прописями. На столе лежали: тетрадь в косую линейку, перьевая ручка, которую в первом классе отменили ещё до неё, но которую она выпросила у бабушки «для красоты», обычная шариковая для дела, промокашка и ластик, изгрызенный с одного конца.

— Пап, — сказала она, не поднимая головы. — Садись. Будешь писать.

— Что писать?

— Вот. — Она ткнула пальцем в образец. — «Мама мыла раму». Три строчки. Я уже. Теперь ты.

Спорить с человеком, который в семь лет уже написал три строчки, я не умел ни в той жизни, ни в этой. Я сел, взял шариковую ручку и написал.

Аня посмотрела на мою строчку так, как Гурьева в первую неделю смотрела на меня.

— У тебя наклон неправильный, — сказала она.

— Какой есть.

— Так нельзя, — сказала Аня терпеливо. — Надо, чтобы как палочки в заборе. Все в одну сторону. Вот так. — Она взяла мою руку своей, маленькой и тёплой, и повела. — Видишь? Как будто ветер дует.

Я видел.

Беда была в том, что рука, которую она вела, прекрасно знала, как это делается. Рука этого тела тридцать лет назад сидела за партой в косую линейку, и учительница водила её так же. Рука хотела наклониться.

Не давала голова. Голова в той жизни последние двадцать пять лет писала от руки только подпись, цифры на паллетах маркером и иногда список покупок. Всё остальное набирала на клавиатуре. От почерка у меня в той жизни осталось что-то прямое, раздельное, похожее на печатные буквы, какими подписывают коробки на складе. И когда я не думал, писала голова.

— Ещё раз, — сказала Аня.

Я написал ещё раз. Вторая «м» получилась с наклоном, третья опять встала прямо, как Гурин в дверях.

— Три с минусом, — сказала Аня, подумала и нарисовала на полях красным карандашом тройку. Минус рисовать не стала. Пожалела.

Я поднял голову и увидел Светлану.

Она стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, с полотенцем в руках. Давно стояла, судя по всему. Смотрела не на меня, а на тетрадь.

— У тебя почерк другой стал, — сказала она. — Раньше с наклоном был. Как у всех.

Сказала спокойно, между делом, как говорят «хлеб кончился». Ничего не спросила. Повесила полотенце на крючок и пошла в комнату.

Я остался сидеть над прописями.

Полтора года она замечала всё и молчала. Полтора месяца назад, на этой самой кухне, она сказала, что больше мы к этому не возвращаемся. И она не возвращалась. Она не спрашивала.

Она просто теперь замечала вслух.

Это было честное условие. Может быть, самое честное из всех, какие мне кто-нибудь ставил в этом городе. Она не требовала объяснений — она давала мне понять, что видит. А что с этим делать, решал я.

Я взял ручку и написал четвёртую строчку. Медленно, думая над каждой буквой.

Все палочки легли в одну сторону. Как будто ветер дует.

— Во, — сказала Аня. — Пять.

Всю следующую неделю ничего не происходило, и я этим пользовался.

Попросил Тарасюка найти в библиотеке горисполкома текст Основ об аренде и постановление к ним — не объясняя зачем. Тарасюк посмотрел на меня секунды на две дольше, чем нужно, ничего не спросил и принёс через два дня, с закладками в трёх местах. Закладки были бумажные, нарезанные ровно, одинаковой ширины.

Попросил Аду Львовну прикинуть, во что обходится «Юбилейный» государству — не по отчёту, а по-настоящему: амортизация, коммуналка, фонд зарплаты, всё, что при аренде пришлось бы платить самим. Ада Львовна тоже ничего не спросила, только сняла очки и сказала:

— Вы что-то затеяли, Виктор Андреевич.

— Пока нет.

— Значит, затеяли, — сказала она и надела очки обратно.

Двадцатого апреля, в пятницу, Толик вернулся из горторга с почтой, и в третьем часу Гурьева вошла ко мне в кабинет без стука, чего не делала ни разу за полтора года.

Она положила на стол лист. Копия приказа по областному управлению торговли, пришла в горторг утром, в горторге её уже размножили, и одна копия, как все копии в этом городе, дошла до «Юбилейного» раньше, чем её успели нам официально переслать.

«Назначить начальником Крутоярского городского управления торговли Пахомова Геннадия Фёдоровича, заместителя директора областной оптовой базы по отгрузке».

Я прочитал два раза.

Пахомова я помнил. Кабинет на базе, воспалённые глаза, голос человека, который третьи сутки кричит в телефон. Он пытался навесить на меня к ботинкам тазы неудачного цвета и четыреста чернильных приборов. Он сидел в кабинете у Кулакова на ярмарке, пока Кулаков предлагал мне дружбу. Зам по отгрузке. Кулаковский человек.

Теперь — мой начальник.

— Юрий Степанович, говорят, его не отпускал, — сказала Гурьева. — А он всё равно ушёл.

Я поднял на неё глаза. Гурьева всегда говорила ровно столько, сколько знала, и никогда — сколько догадывалась.

— Откуда говорят?

— У Зои Павловны племянница в кадрах управления, — сказала Гурьева. — Представление на Пахомова ушло из управления десятого числа.

Она постояла секунду, будто хотела добавить что-то ещё, передумала и вышла, прикрыв дверь.

Я сидел над копией приказа.

Десятого.

Тринадцатого Лаптева налила мне чаю с лимоном, сказала «я рекомендовала вас» и предложила горторг со всей мебелью.

Представление на Пахомова к тому времени уже три дня лежало там, где такие бумаги лежат, и было подписано, я не сомневался, её рукой.

Она знала, кого назначат, когда предлагала горторг мне.

Глава 2

Глава 2. Арендный расчёт

Пахомов собрал директоров в понедельник, двадцать третьего апреля, в девять утра, и к девяти ноль пяти я понял, что он не дурак.

Это было хуже, чем если бы он был дураком.

Совещание шло в бывшем кабинете Лаптевой. Мебель действительно была лучше, чем в управлении, — тёмная, тяжёлая, с длинным столом для заседаний буквой «Т». Лаптева за этим столом всегда сидела так, будто стол ей немного мешает. Пахомов сел так, будто стола нет вообще. Он не положил на сукно ни одной бумаги. На краю стояли два телефона, и за первые десять минут один звонил трижды, и трижды Пахомов, не глядя, снимал трубку, говорил «перезвоню» и клал.

Он был таким же, каким я запомнил его на базе полтора года назад: лет пятьдесят с небольшим, воспалённые глаза, голос, сорванный телефоном до хрипа. Только тогда на нём был синий халат поверх свитера, а теперь — костюм, и костюм сидел на нём как чужой, взятый поносить до конца месяца.

— Товарищи, — сказал Пахомов. — Коротко. Я человек отгрузки, говорить не умею, умею считать.

И считать он действительно умел.

Он назвал на память план горторга на второй квартал, процент выполнения за первый, недовыполнение по пяти магазинам из сорока трёх — с номерами и фамилиями директоров. Назвал, сколько машин из девятнадцати на ходу, сколько стоит без резины и сколько без водителей. Назвал три базы, которые в мае не отгрузят фонды по трикотажу, потому что им не отгрузили республики. Цифры он не читал — он их выбрасывал на стол одну за другой, как карты, и ни разу не ошибся в тех, которые я мог проверить.

Директора молчали. Щеглов, опять ставший заместителем, сидел по правую руку от Пахомова и записывал, и лицо у него было человека, у которого на неделю раньше срока отобрали мебель.

— Теперь порядок, — сказал Пахомов. — Первое. Все прямые договоры магазинов с поставщиками, минуя базу, с сегодняшнего дня согласовываются с горторгом. Проект договора ко мне на стол. Без визы горторга не подписывать.

Он не посмотрел на меня. Он посмотрел в окно. Но все остальные посмотрели на меня, и это вышло гораздо громче.

Прямые договоры в городе были у одного магазина.

— Геннадий Фёдорович, — сказал я. — Можно вопрос?

— Давайте.

— Порядок прямых хозяйственных связей по закону о государственном предприятии — уведомительный. Статья пятнадцать. Мы уведомляем горторг, горторг принимает к сведению. Согласования закон не требует.