Павел Смолин – Директор Универмага 1988 Том 2 (страница 1)

Павел Смолин

Директор Универмага 1988 Том 2

Глава 1

Глава 1. Коллегия

С утра первого марта прошло шесть недель, и за эти шесть недель я научился считать два потока вместо одного.

Первый я считал всегда. С восьми до девяти, у колонны напротив входа: сколько вошло, куда повернуло, сколько вышло с покупкой, а сколько с пустыми руками. В той жизни у дверей стоял инфракрасный счётчик, и цифры приходили мне в телефон к обеду. Здесь счётчиком был я, и цифры приходили мне в голову сразу.

Второй поток шёл через дорогу.

Вывеска «У Аркадия» по утрам не светилась — лампы дневного света Арик включал только к вечеру, берёг, — но двухкассетник он ставил на прилавок с открытия, и в тихое апрельское утро его было слышно через всю Советскую. Колонна стояла удачно: между двумя витринными стёклами был просвет, и в этот просвет вход в бывшую обувную мастерскую попадал целиком.

Двенадцатого апреля, в четверг, с восьми до девяти ко мне вошли двести двенадцать человек. К Арику — сорок один.

Сорок один на шестьдесят два квадратных метра — это очень много. Двести двенадцать на шестьсот сорок — это нормально. Если бы я в той жизни показал такие цифры правлению, мне бы сказали, что у конкурента проходимость на квадратный метр в полтора раза выше, и спросили бы, что я собираюсь с этим делать.

Но смотрел я не на цифры, а на людей.

К нему шли девушки парами, в варёнке и с начёсом. Парень в кожаной куртке, которая стоила как три моих оклада. Женщина в дублёнке — одна, но я её запомнил, потому что дублёнку в Крутоярске за полтора года видел третий раз. Двое молодых мужиков, которые курили у его двери, пока ждали открытия, и явно никуда не торопились.

Ко мне шли пенсионерки с сумками на колёсиках. Мужики в спецовках — ночная смена КМЗ, у них проходная в семь, а автобус останавливается у нас. Матери с детьми, у которых к девяти садик. Старик с авоськой, который приходит каждое утро за хлебом, хотя хлеб у нас в продуктовом никогда не бывает лучше, чем в булочной напротив, — просто в булочной не с кем поговорить.

Я стоял и делил город надвое, и деление выходило очень простое.

Арик забирал у меня не покупателей. Покупатели оставались у меня. Он забирал деньги.

В той жизни это называлось сегментом, про это писали отчёты по сорок страниц, и я их читал. Смысл отчётов сводился к одному: магазин, у которого остался только бедный покупатель, живёт ровно до тех пор, пока он единственный. Потом приходит второй — и выясняется, что бедному покупателю тоже бывает куда пойти.

Через стекло я видел, как у Арика за прилавком Наташа Синицына раскладывает колготки веером. Она подняла голову, увидела меня у колонны и помахала. Я кивнул.

Двадцать месяцев назад я умер в пустом зале сорок первого магазина, в другом веке, на паллете с бумажными пакетами — и открыл глаза здесь, посреди этого универмага, с чужой папкой в руках и чужим именем, которое, по странной случайности, совпало с моим. За двадцать месяцев это перестало быть главным фактом моей жизни и стало просто фактом. Как рост или группа крови.

Главными фактами моей жизни в апреле девяностого года были другие.

Выговор без занесения лежал в нижнем ящике стола, под графиком отпусков. Я его иногда доставал — не перечитать, а проверить, что лежит. Недостача, с которой я принимал магазин, тридцать четыре тысячи семьсот рублей, на первое января составляла четыре тысячи двести, и ревизия это подтвердила. Сто шестьдесят два человека в январе подняли за меня руки. Жена полтора месяца назад сказала мне на кухне, что не знает, кто я, и что больше мы к этому не возвращаемся.

А через дорогу Наташа раскладывала колготки веером.

Без пяти девять Гурьева прошла через зал и остановилась рядом.

— Вас из области, — сказала она. — Тамара Ивановна. Лично.

Лично Лаптева мне не звонила ни разу. Звонила её секретарь, и то когда надо было что-то подготовить к пятнадцатому числу.

— Она уже там? — спросил я.

— Со вчерашнего дня, — сказала Гурьева. — Первым замом. Приказ подписан в конце марта, Толик ещё на прошлой неделе рассказывал. Вы не слушали.

Я действительно не слушал. На прошлой неделе у меня шла приёмка по трикотажу.

В кабинете я взял трубку.

— Виктор Андреевич, — сказала Лаптева, и голос у неё был другой: не громче, а просторнее, как у человека, который говорит из комнаты, где потолки на метр выше. — Завтра в одиннадцать ко мне. Не в горторг. В управление, третий этаж.

— По какому вопросу?

— По кадровому, — сказала она и положила трубку.

Выехали в пять утра.

Служебный «Москвич» за зиму не помолодел. Вторая передача у него по-прежнему существовала скорее как идея, и Толик переходил с первой сразу на третью с тем выражением лица, с каким опытный человек обходит в разговоре больную тему. Дорога до облцентра за полтора года тоже не стала лучше. Четыре часа в одну сторону, из них последний — по объездной, потому что на въезде в город второй год меняли трубы.

Толик молчал до Выселок. Потом сказал:

— Виктор Андреич. Я, может, ерунду скажу.

— Говори.

— Её ж не просто так на коллегии подняли. — Он объехал яму с таким видом, будто яма его лично обидела. — Мне Колька Жариков говорил, он там начальство возил. Она доклад читала с фотографиями. Зал наш, кассы, сапоги. И начальник управления её спросил: а кто директор? А она сказала: наш кадр.

— Так и сказала?

— Так Колька слышал.

Я посмотрел в окно. За окном была апрельская степь, та, что ещё не решила, зелёная она или серая.

Наш кадр. В августе восемьдесят восьмого наш кадр должен был подписать акт с недостачей на тринадцать окладов и тихо сесть. В декабре восемьдесят девятого наш кадр не мог дозвониться до её приёмной трижды за день. А в марте девяностого наш кадр сделал ей первого зама.

Я на неё за это не сердился. Я просто знал, как это устроено, и мне не было интересно, как это устроено. Мне было интересно, что она предложит.

Управление торговли занимало три этажа в сером здании за площадью, между областной прокуратурой и магазином «Океан», в котором, судя по витрине, с прошлой осени не было ничего, кроме морской капусты в банках. На третьем этаже пахло мастикой и новым линолеумом.

Кабинет был чужой.

Это было видно сразу. Стол — большой, светлого дерева, с зелёным сукном, на котором ещё лежал чужой прибор: мраморная подставка, две ручки, пресс-папье. На стене над столом — светлый прямоугольник на обоях, от портрета, который сняли, а новый не повесили. В шкафу стояли папки с корешками, подписанными не её рукой.

Её здесь было три вещи: жакет цвета мокрого асфальта на спинке стула, часы на руке и сама Лаптева.

— Садитесь, — сказала она. — Чай будете?

Секретарь принесла чай в стаканах с подстаканниками, и в каждом стакане лежало по кружку лимона.

Лимон в апреле девяностого года в облцентре — это было не угощение. Это была должность.

— Как съездили? — спросила Лаптева.

— Хорошо. Трубы на въезде меняют.

— Второй год, — сказала она, и в этом «второй год» я впервые услышал что-то похожее на досаду человека, который теперь за эти трубы отчасти отвечает. Потом она посмотрела на часы и перешла к делу. Этого я от неё и ждал, и в этом, надо сказать, мы с ней всегда понимали друг друга лучше, чем во всём остальном.

— Коллегия прошла хорошо, — сказала она. — Опыт «Юбилейного» включён в решение как рекомендованный для распространения. Прямые связи, торговля по заказам, выдача дефицита по записи. Вы в курсе.

— В курсе.

— Меня перевели сюда. Горторг Крутоярска свободен с первого апреля. Сейчас там исполняющий обязанности, Щеглов, вы его знаете. Щеглов — хороший исполняющий обязанности. Больше он ничего не умеет.

Она сложила руки на сукне.

— Я рекомендовала вас.

Я ничего не сказал.

— Сорок три магазина, — сказала Лаптева. — Считая столовые и киоски — пятьдесят восемь точек. Автобаза, девятнадцать машин, из них ходят четырнадцать. Фонды на город. Оклад — триста двадцать. Кабинет мой, со всей мебелью. — Уголок рта у неё чуть дёрнулся. — Мебель там лучше, чем здесь.

Она подождала.

— Приказ может быть подписан на следующей неделе. Всё, что вы делали в одном магазине, вы сможете делать в сорока трёх. Я в вас это вижу, Виктор Андреевич. И я, как вы понимаете, говорю это не часто.

Это была правда. Она не говорила такого никогда.

Я держал стакан и смотрел на лимон.

Сорок три магазина.

Я знал горторг. Я полтора года ходил туда с бумагами и полтора года видел, как он устроен изнутри: двенадцать отделов, в каждом по три-четыре женщины, у каждой — свой кусок подписи. Отдел кадров. Отдел планирования. Отдел фондов. Отдел цен. Отдел, в котором никто не помнил, зачем он, но который согласовывал всё, что уходило в область. Начальник горторга не управлял сорока тремя магазинами. Начальник горторга управлял двенадцатью отделами, которые управляли бумагами про сорок три магазина.

И в этих сорока трёх магазинах не было бы ни одного моего квадратного метра. Ни в одном я бы не стоял у колонны с восьми до девяти. Ни в одном я не мог бы передвинуть стеллаж на пятнадцать сантиметров без согласования с отделом, который согласовывает стеллажи.