Павел Смолин – Дело #1979. Том 2 (страница 5)

Я положил лист в папку, которую держал отдельно - не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге - своя.

Погасил лампу. Лёг.

За окном шёл снег.

Ночью я проснулся - не от чего-то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы - три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал - не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.

Зимин знал. Знал, что я - не Воронов. Или знал, что Воронов - не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило - он меня раскусил. Второе - он что-то знает о настоящем Вороновe А.М. 1975 года, чего я не знаю сам.

Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как - сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».

Работаем дальше.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра - вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.

Заснул.

Вторник был серым.

Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной - молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.

До обеда - рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города - запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.

В одиннадцать зашёл Петрухин.

- Воронов.

- Что?

- Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла - с Пушкинской. Кто-то почтовые ящики вскрывает.

- Какой адрес?

- Дом семнадцать.

- Сейчас.

Я пошёл.

Дом на Пушкинской - старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.

Почтовые ящики висели на стене слева от входа - железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук - по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.

Я осмотрел. Работа грубая - отвёрткой или монтировкой. Не профессионал - хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.

Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.

Открыла женщина. Лет пятидесяти с небольшим, массивная, с красным лицом, в платке. За спиной у неё - кухня, пахнет борщом.

- Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?

- Я. Заходите.

Я вошёл. Квартирка маленькая - одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.

- Садитесь, - сказала она. - Чайку?

- Если вам не сложно.

- Сложно, да не очень.

Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.

- Валя я, - сказала она. - По-простому. Валя-почтальонша - так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок - мой.

- Давно?

- С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.

Она разливала чай, говорила:

- Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, - они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле - и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время - между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто-то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, - и лезет.

- Что пропадает?

- Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики - это понятно. Газеты не трогает. А письма - берёт. Не все - выборочно. Из ящика номер три, квартира три - берёт каждый раз. Из ящика номер пять - тоже.

- Что за квартиры?

- Третья - Семиглазовы, муж-жена, старички. Письма получают от сына - он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.

Она отпила чай.

- А пятая - квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят - из разных мест, не одного.

Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.

- Какие города?

- Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.

- Ленинград - от кого?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял - она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.

- Не помню фамилию отправителя, - сказала она. - Женская, вроде. Не наша фамилия - еврейская, кажется.

- Гинзбург?

Она задумалась.

- Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.

Я записал. Карандашом, не ручкой - так, чтобы можно было стереть потом.

- Валентина Серафимовна.

- Валя, я сказала.

- Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим - вряд ли, но думать буду.

- Думайте.

Она помолчала. Отпила чай.

- А ты, милок, - сказала она, - зайди ещё как-нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно - муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.

Я посмотрел на неё.

- Зайду.

- Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил - мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.

- Мир маленький.