Павел Смолин – Дело #1979. Том 2 (страница 4)
- Тебе скажу честно. - Пауза. - Не хочу прерывать то, что здесь. Пока - не хочу.
Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.
- Понял, - сказал я.
- И всё?
- И всё. - Помолчал. - Я рад, что не поедешь.
Она кивнула. Не улыбнулась - но что-то в лице было.
- Пойду, - сказала она. - Просто хотела сказать.
- Провожу до угла?
- Проводи.
Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.
- Ну, - сказала она.
- Ну.
Мы стояли. Мимо проехал троллейбус - окна жёлтые, полный.
- До завтра, - сказала Ирина.
- До завтра.
Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.
Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы - ничего бы не изменилось. А пришла - значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.
Это было важно.
Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли - запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне - сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.
- Алёша, - сказала Нина Васильевна, - садись. Скоро готово.
Я сел. Геннадий кивнул мне - просто, как сосед соседу.
- Чего нового в газете? - спросил я.
- Да ничего. - Геннадий перевернул страницу. - Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.
- Как всегда.
- Как всегда.
Мы помолчали.
- Сын у меня, - сказал Геннадий, не глядя от газеты. - Пашка. Школу заканчивает в этом году.
- Куда после?
- Не знаю. Он говорит - в армию. А я думаю - в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.
- Правильно думаете.
- Он меня не слушает.
Он сложил газету, посмотрел на меня.
- Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение - ещё слушало, наверное. А они - нет. Другие.
Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь - это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё - не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.
- Каждое поколение так говорит, - сказал я. - Что следующее не слушает.
- Может быть.
Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом - фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.
Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.
- Устал? - спросила она.
- Не очень. День обычный был.
- Пропавшего нашёл?
- Нашёл.
- Живого?
- Живого. Пьяного.
Она кивнула.
- Хорошо. Я утром подумала - если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.
- Почему тяжело?
Она подумала.
- Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая - отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.
Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров - коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.
- Нина Васильевна, - сказал я.
- Что?
- Спасибо за ужин.
- Пустяки.
Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл - слабый, ровный.
- Иди, отдыхай, - сказала она. - Завтра тоже день.
- Завтра тоже.
Я пошёл к себе.
В комнате было прохладно - батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из-под матраса тетрадь.
Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка - аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А.М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.
Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.
Взял чистый лист. Сел за стол.
«Хорьков Юрий Аркадьевич, - записал я. - Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим - последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».
Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак - кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».
Это была деталь. В моей работе деталь - это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, - эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.