Олег Смирнов – Прощание (страница 4)

Улицы взбегали и опускались – город был на холмах, – извивались, пересекаемые переулками и закоулками. Дома серые, мрачноватые, с островерхими черепичными крышами и узкие, на три-четыре окна, стоят сплошняком целый квартал, в домах сырые, темные входы, прикрытые деревянными дверями, на каждой двери – металлическое кольцо, торчащее из львиной пасти. Дворы крохотные, вдоль этажей – длинные балконы, с балкона на балкон можно перепрыгнуть, сосед все видит, что у соседа, хотя стены увиты диким виноградом.

Зелени в городе вообще изобильно, деревья цветут: на акациях белые гроздья, как виноград, на каштанах словно люстры светятся, липы словно обсыпаны мелко нарубленным табаком. А цветочные клумбы везде, куда ни ступи, прямо перед домами. Воздух ароматный, дурманный.

Сигналили автомашины на тесных – не разъехаться – улочках, шоферы, высовываясь из кабин, грозились кулачищами. Голуби ворковали, цокали коготками розовых лап по брусчатке мостовых, по цементным плитам тротуаров, отяжеленно летали над Марьяцкой площадью, над оперным театром, над золотым куполом православной церкви, и синагогой, и костелом, из которого доносились звуки органа.

Много вероисповеданий сошлось во Львове! На улицах – галицийцы, поляки, русские, мадьяры, евреи, цыгане, какой только речи не услышишь! А вот возле городской ратуши у распряженных возов – гуцулы в расшитых куртках и шляпах. А вот на рынке толкутся деревенские женщины – за спинами, как парашюты, то ли платки, то ли мешки, а концы связаны на груди, как парашютные лямки. А вот из костела Святой Эльжбеты выскальзывают монашки – черные платья и платки, бледные, отрешенные, впрямь как у святых, лица.

Да, много религий во Львове, как и вообще в Галиции и на Волыни, но главенствующая – униатская церковь, смесь православной и католической. Громадная эта, мрачная и враждебная советской власти сила подчиняется Ватикану, вдохновляет украинский буржуазный национализм, славословит Гитлера – вот какая начинка. Униаты всячески дурманят мозги местным жителям. Не всем, конечно. Не задурить бедняков, с кого Красная Армия в сентябре тридцать девятого года сбросила панское ярмо, кому принесла землю, грамотность, человеческие права. И народ – не богатеи, не кулаки, не националисты, не церковники, – народ за Советы, за Красную Армию…

Гремел, скрежетал на рельсах синий, крохотный, будто игрушечный, трамвай. Популярный во Львове маршрут: центр – гора Высокого Замка. Скворцов доехал на трамвайчике до парка, поболтался по аллеям, поглядел на развалины замка, на панораму города. Старичок поляк, в какой-то замызганной гусарской куртке, но с шикарной инкрустированной тростью, показал Скворцову: в той стороне – Стрыйский парк, в той – Костюшковский, там – Кайзервальд, там – Погулянка.

– Да-да, во Львове богато парков, – согласился Скворцов с общительным старичком. – Красивые парки. И город красивый, своеобразный.

И подумал: парки и сам город не столь уж интересуют его, хоть он и старается разжечь этот интерес в себе; мысли о том, что предстоит в управлении, не оставляют в покое.

Трамвайчик, визжа тормозами, качаясь, словно норовя сойти с рельсов, доставил его вниз. Заставляя себя разглядывать таблички с названиями улиц и запоминать – Листопада… Коперника… Буковинская, – он побродил по городу. Было жарковато, душно. Посидел в скверике, левкои и розы пахли одуряюще. Подумал: «До чего воняет цветами». И усмехнулся: цветы воняют, даешь жизни, лейтенант Скворцов!

Затем съел пару пирожков, запил дежурным некрепким чаем и направился в управление. Каштаны на тротуаре росли в два ряда, и была плотная тень. А на мостовой – солнечные блики, жара, сизый дымок отработанных автомобильных газов.

В управлении Скворцова проводили в кабинет Лубченкова. Майор сидел с расстегнутым воротником, подставив дряблое, отечное лицо под струю настольного вентилятора, – кабинет был на солнечной стороне, маленький и душный.

– Ну что, лейтенант, продолжим знакомство?

«А у него, вероятно, больные почки», – подумал Скворцов и пожал плечами:

– Продолжим, товарищ майор. Если это вам доставляет удовольствие…

– Особого удовольствия, понимаешь, не испытываю. Но надо… Садись. Располагайся. Разговор не будет коротким…

Разговор действительно был долгим, и все о том же, о чем на заставе говорилось и в отряде. Лубченков гнул свое, Скворцов – свое. Утомившись и упрев, с прилипшей ко лбу жиденькой прядкой, майор медлительно произнес:

– Стало быть, отвергаешь обвинение?

– Отвергаю, – сказал Скворцов, тоже взопревший и усталый.

– Упорствуешь. А зря… У нас в отделе уже сложилось мнение.

– Это вы зря, товарищ майор, пришиваете мне политическое, – сказал Скворцов и подумал: «Пять часов я потратил на знакомство со Львовом. К чему?»

– Пришиваю? Не подбираешь ты выражений, лейтенант, рубишь сплеча. – Голос у майора тихий, размеренный, жесты плавные, улыбка мимолетная. – Может быть, и факт бытового разложения будешь отрицать?

– Чьего разложения?

– Твоего. Не ты ли спутался с сестрой своей жены?

Скворцов вскочил:

– Это вы не подбираете выражений! И вообще попрошу вас не лезть в мою личную жизнь! Она вас не касается! Вы служите в отделе боевой подготовки, так и занимайтесь ею!

– Занимаюсь, чем считаю нужным… – Лубченков сладко, в истоме потянулся. – А собеседование по всему кругу вопросов продолжим у полковника…

Полковник – начальник Лубченкова, седой и чернобровый, с пронзительным взором – говорил быстро и зычно, спрыгивал с круглого вертящегося креслица, сновал по кабинету, благо он был просторным, и еще он был сумрачным и прохладным. «Северная сторона», – отметил Скворцов, и ему стало зябко.

Не слушая ни Лубченкова, ни тем более Скворцова, полковник сновал от окна к двери, от письменного стола к кафельной печи и говорил, говорил то, чего Скворцов наслушался уже от майора Лубченкова. И Скворцов окаменело глядел в одну точку – на срез сучка на тумбе дубового письменного стола. Не спороть в горячке, не сорваться, проглотить бы язык! И скорее бы заканчивался этот монолог, и все скорее бы заканчивалось…

– Самое возмутительное – что вы, Скворцов, не хотите признать вредоносности ваших разглагольствований о неизбежности трудной, тяжелой для нас войны! Откуда вы набрались? Откуда вопиющая безответственность? И это передовой начальник заставы, как вас аттестует командование округа! Не верится в подобную аттестацию. И хорошо, если это лишь безответственность. А если вещи называть своими именами и это вражеская пропаганда? Вот тебе и лучший начальник заставы!

«Когда же все это закончится?» – подумал Скворцов.

Но его еще повели к начальнику войск, у которого находился и начальник политотдела, и новый разговор несколько повернул события. Выслушав полковника и майора Лубченкова, генерал побарабанил пальцами по столу и сказал полковнику:

– Благодарю за информацию. Мы с бригадным комиссаром еще сами побеседуем с товарищем Скворцовым.

Полковник недовольно дернул плечом:

– Нам можно идти, товарищ генерал?

И, гордо неся седую голову, ушел в сопровождении майора Лубченкова, который с такой же горделивостью нес под мышкой клеенчатую папку. Генерал повернулся к Скворцову:

– Ну-с, а теперь, товарищ Скворцов, выкладывайте как на духу.

– Хотим послушать из твоих уст, – сказал начальник политотдела.

– Есть! – сказал Скворцов, стараясь преодолеть скованность, замороженность, некое безразличие к происходящему. Он облизал губы, прокашлялся, собираясь с мыслями. И сперва с заиканием, потом связно стал рассказывать. Генерал-майор и бригадный комиссар не перебивали, слушали с доброжелательностью; это Скворцов чувствовал, но это почему-то его не радовало.

Он остался равнодушным и тогда, когда генерал произнес, как бы итожа:

– В принципе вы действовали согласно обстановке, товарищ Скворцов. Она на границе сложная, нужно укреплять участок, повышать бдительность, быть готовыми к наихудшему.

– Наихудшее – это война, – сказал бригадный комиссар. – В случае чего пограничники примут на себя первый удар. Но… Но, готовя личный состав ко всяким неожиданностям, не следует говорить о войне так прямолинейно, в лоб, как ты…

– Да, – согласился генерал, – не следует. Ибо это могут истолковать по-иному. Хотя, повторяю, развитие событий на границе подтверждает наши опасения насчет немцев.

Ну вот, правильно, что не обрадовался. Одно и то же можно истолковать как угодно? И будет не одна истина, а две? Или три? Тупик, из которого не выберешься.

– Мы вас, товарищ Скворцов, в обиду не дадим. Постараемся спустить на тормозах эту печальную историю…

– Замнем! Но распрощайся с прямолинейностью. И развяжись со свояченицей, вот тебе мой совет как коммуниста коммунисту. Любовь и прочая лирика – это так, но развяжись…

Из управления Скворцова отпустили в сумерках. Он шел по улице, опустошенный, бездумный. Спустился к центру, сел в трамвайчик, вылез у горы Высокого Замка и только здесь сообразил: приехал в парк. На кой ляд? Поезд на Владимир-Волынский отправляется утром, придется ночевать в командирской гостинице, если есть койки, а то и на вокзале. Уснуть бы, забыться!

Ну, о ночлеге беспокоиться рано, об ужине – пора. И Скворцов втянул подрагивающими ноздрями дымок: где-то жарится мясо. Не где-то, а вон в том фанерном сооружении. Павильон, забегаловка, шалман. Есть захотелось до ужаса. За день толком не поел.