Олег Смирнов – Прощание (страница 3)
– Пошли, – сказал Скворцов, и Лобода легким, невесомым шагом скользнул за ним.
На дворе было безлунно, сыро, прохладно. В застойном тумане по взгорку брели сельские хатенки – ни огонька; не проглядывает свет и в окнах казармы и командирского флигеля, угловые окна флигеля – скворцовские. Ира и Женя спят. Спят ли? Войти бы к ним: «Женщины, давайте поговорим…» Как будто не говорили! Поэтому пройдет мимо. По делам службы.
Хотя рано или поздно этот узел придется как-то распутать. Или разрубить. Без Скворцова здесь не обойдешься. А другой узел с четкими и грозными очертаниями, в основном завязанный майором Лубченковым, будут рубить без Скворцова, ему нужно просто дожидаться решения своей судьбы. И еще узел, быть может наиболее грозный по последствиям, – тот, что затягивают на сопредельном берегу.
За спиной егозил на ремне автомат, пристукивал прикладом по хребту. Воротник жесткого, словно картон, брезентового плаща резал шею. Побаливала голова.
Скворцов шел чуть впереди сержанта. Сапоги взбивали проселочную пыль, потом захлюпали по кочковатому лугу. С вершины бугра просматривались село в садах и огородах, застава, поблескивающая полоска Буга, подальше – фермы железнодорожного моста, у насыпи, на путях, теплушки, в которых размещается гарнизон старшего лейтенанта Варанова. Правее смутно, враждебно чернел лес. Над лесом, на большой высоте, подвывал самолет – опять немец кружит, разведывает, сукин сын! За Бугом шум автомобильного мотора, трепетный голубой луч прожектора. Скворцову и Лободе туда, к лесу.
2
Во Львов он приехал на рассвете. Автобусы еще не ходили. Ветерок перебирал обрывки бумаг на брусчатке, нахальные городские воробьи копошились в куче мусора, залетали в помещение, чирикали на бочках с цветами возле уборной и на бочках из-под пива возле буфета, чирикали и под лепным потолком вокзала. Скворцов неприкаянно бродил по перрону, по залам ожидания, где на мешках, узлах и чемоданах дрыхли ко всему привыкшие транзитники.
В поезде Скворцов ни на секунду не смежил веки, а тут сморило, он лег на дубовую скамью с вензелем «НКПС», под голову – кирзовую полевую сумку, шашку, гордость свою, приладил рядом, но, покуда устраивался, сон пропал. Скворцов позевывал, ворочался, думал.
Он знает, зачем его вызвали в округ. До этого вызывали в отряд, пропесочили – живого места не осталось, а из Владимира-Волынского – прямым маршрутом во Львов; песочить будут и здесь, на пощаду не надейся. Так все оборачивалось. Скверно, в общем, оборачивалось.
А началось вот с чего. На заставу прибыл майор – из штаба округа, из отдела боевой подготовки, – тучноватый, с нездоровым, желтого цвета отечным лицом, на котором улыбка, едва появившись, тут же исчезала, говорил медлительно и веско, наиболее важные свои фразы подчеркивал плавными жестами. Майор Лубченков трое суток занимался боевой подготовкой. А на четвертые сутки пригласил Скворцова в канцелярию, плотно прикрыл дверь и сказал:
– Лейтенант, я располагаю данными о том, что ты неправильно ориентируешь личный состав…
Скворцов не терпел, когда разговор вели «сверху вниз»: ты должен выкать, а тебе тыкают, – он вздернул брови и с надменной вежливостью сказал:
– До меня не дошло, товарищ майор. Прошу конкретизировать вашу мысль, если можно…
– Можно, можно, почему же нельзя… Картина складывается, понимаешь, следующая: ты ориентируешь личный состав на то, что немцы скоро нападут на нас. Так это?
– Думаю, нападут.
– Ты и думаешь, и говоришь на всех перекрестках…
– Простите, на перекрестках?
– Не лезь в бутылку, лейтенант! Ты прекрасно соображаешь, о чем я веду речь… Кто на боевых расчетах, на занятиях, на оборонительных работах публично заявляет: немцы, дескать, готовятся к военным действиям против нас? Не ты ли?
– Я. И сейчас могу это повторить!
– Не лезь в бутылку, говорю, не советую. Ты что, умнее всех? Умнее партии и правительства? Где в основополагающих документах написано, что немцы разорвут пакт о ненападении? В какой газете ты читал, что война неизбежна? Кто из вышестоящих командиров говорил, что за Бугом враги? А вот выискался прыткий лейтенант Скворцов с особым мнением: война, война…
– Да, пахнет войной. Вот и окружная партконференция…
– Боюсь, как бы не запахло горелым! Ибо лейтенант Скворцов, понимаешь, может погореть за паникерские слухи, которые сеет среди подчиненных. Вот какие грибы-ягоды!
– Ничего я не сею, – вежливо сказал Скворцов. – Я объективно оцениваю обстановку и стараюсь мобилизовать пограничников, поднять бдительность, боеготовность…
Лубченков перебил:
– Объективно это выглядит по-иному: безответственной болтовней ты деморализуешь людей, расслабляешь, умник!
На щеках у Скворцова проступали красные пятна, грудь теснило от злости, от гнева. Пожалуй, еще никогда с ним не разговаривали столь грубо и неуважительно. Бывало, большие начальники из штаба и политотдела округа пробирали его с песочком. Но, во-первых, было за что, а во-вторых, не унижали человеческое достоинство. А этот унижает. И запугивает. Однако майор есть майор, старший комсостав, лейтенант есть лейтенант, средний комсостав, вот так-то. И армия есть армия, поэтому нужно держаться в узде и слушать старшего.
– Молодой да шустрый, рубишь сплеча. Нет чтобы взвесить свои поступки, оценить их самокритично… Вот сегодня ты сказал бойцу: немцы пойдут войной, – завтра скажешь и послезавтра. И боец дрогнет, раскиснет, потеряет уверенность в нашей мощи. Небось рассказываешь про немцев с добавлением: сильны, запросто победили Францию, в том числе и Польшу… – Этот нелепый оборот – «Франция, в том числе и Польша», – развеселил Скворцова. А Лубченков встал, отошел к окну и, стоя к Скворцову спиной, сказал: – Я утверждаю: своей выдержкой и спокойствием мы можем предотвратить войну, на худой конец – оттянуть ее. А ты утверждаешь: втолковывая пограничникам о неминуемой, близкой войне, ты действуешь из лучших побуждений. Так я тебе отвечу: смотря с какого боку подъехать, а то ведь можно квалифицировать это как паническую, разлагающую, в конечном счете враждебную нам пропаганду…
Наверно, оттого, что Лубченков стоял спиной и слова его будто исходили из стриженного полубоксом затылка, Скворцов неожиданно вздрогнул и ощутил их нешутейный смысл. Он понял, что испугался, а понявши это, разозлился еще больше. Не столько на майора, сколько на себя. Сказал запальчиво:
– Вы ставите с ног на голову! Это искажение истины!
Лубченков обернулся, мягко, по-домашнему сказал:
– Ах ты, поборник истины… Ты уверен, что она у тебя в кармане? А ежели у меня?
«Что, если истина не одна, а две? – подумал Скворцов. – Но так же не бывает!»
– Молчишь, лейтенант? Нечего сказать?
– Есть что!
Майор устало и, как показалось Скворцову, с сожалением посмотрел на него:
– Молодо, зелено и глупо… А грибы-ягоды такие: я буду сигнализировать куда нужно. Докладывать. Уяснил?
– Вполне! Благодарю за разъяснение! Весьма благодарю! – Скворцов неудержимо дерзил. – Я свободен? Могу идти?
– Пока свободен. – Майор плавно провел рукой перед собою и отвернулся.
Потом Лубченков не раз беседовал со Скворцовым – и один, и на пару с Белянкиным, – докапывался, что, где и при ком говорил начальник заставы. И отбыл не попрощавшись, а назавтра Скворцова вызвали во Владимир-Волынский. Из Владимира-Волынского без передыху – во Львов. Каша заваривалась…
В зал ожидания вплыла дородная уборщица в застиранном фартуке, принялась шаркать метлой, будить пассажиров:
– Разлеглись… Это вам не Трускавец, не курорт. Живо подымайсь!
Скворцов встал, подхватил полевую сумку – полотенце, мыло, бритва, зубной порошок, нитки, подворотнички, щетки, вакса – скромное имущество командированного, пошел в умывальную. Почистил зубы, побрился, умылся, пришил свежий подворотничок, наваксил сапоги. Что еще сделать?
Первым автобусом он уехал в город. От остановки пёхом добирался вверх по улице до толстостенного каменного здания. Управление еще не работало, оперативный дежурный с воспаленными от бессонной ночи глазами буркнул Скворцову:
– Сидай. Жди. И не пикни.
Скворцов присел на диван, изображая беспечного, неунывающего человека. А на душе было пакостно. Чем это все обернется, что с ним будет?
Оперативный и помощник не обращали на него внимания, выглядывали в окно, чтобы не прозевать начальство, которое надо было встречать. Временами оперативный срывался с места, на ходу поправляя повязку на рукаве и фуражку, одергивая гимнастерку, выскакивал в коридор, рапортовал. Возвращался вспотевший, бурый от волнения и снова приникал к оконному проему.
Доложив генералу, начальнику войск, дежурный с облегчением отдулся, а помощник кинул Скворцову:
– Порядочек! Кончились доклады!
Дежурный вытер лоб носовым платком и сказал помощнику:
– Мои доклады кончились, твои начинаются. Поди доложи о прибытии лейтенанта…
Улыбчивый, белозубый помощник возвратился скоро, сказал:
– Лейтенант, гуляй до обеда. В четырнадцать ноль-ноль прибудешь.
Пять часов в его распоряжении. Куда их деть? Чтобы заглушить мысли о предстоящем объяснении, Скворцов решил побродить по улицам, завернуть в музей или на выставку. Голова будет занята другим, и мысли о неприятностях осядут на дно.
Солнце было щедрое, яркое, оно дробилось в струях фонтана, в пруду, в витринах магазинов, кафе, пивных, пирожковых. Скворцов зашел в ближайшую пирожковую, пожевал пончик, запил чаем.