Олег Смирнов – Прощание (страница 2)
– Не до шахмат, Николай. Как обстановка?
Продолжая посмеиваться, Варанов ответил, что обстановка та же, ничего нового, да ведь товарищ начальник только что с границы, сам небось видел и слышал, ну что, сгоняем партийку или товарищ начальник дрейфит?
– В другой раз сыграем, не до того, – сказал Скворцов.
– Ну, спокойной ночи, будь здоров! – Варанов засмеялся и положил трубку.
Жизнерадостный хлопец, аж слишком. Все-таки надо серьезнее относиться к тому, что происходит по ту сторону границы.
Ничего нового, сам видел и слышал, Коля Варанов прав. Днем из польских городков ползут немецкие танки и тягачи с орудиями – серая пыль висит над проселками: к лесам шагают пехотные колонны, ночью в приграничных чащах – урчание моторов, голубые полосы прожекторов и фар, а поближе к границе, по-над Бугом, немцы оборудуют огневые позиции, с верхушек сосен и с колокольни костела наблюдают в бинокли за нашей территорией. А вторжение в воздушное пространство германских самолетов? А переброска из-за кордона диверсионных националистических банд, хозяева которых опять же немцы? Диверсанты режут связь, подключаются к нашим линиям, нападают на пограничников и бойцов Красной Армии, – это не игра в бирюльки, даже не игра в шахматы, товарищ Варанов. Тут не до жизнерадостного смеха, тут будь начеку, иначе что-нибудь проворонишь.
Ну а товарищем начальником Варанов не устает его кликать потому, что иронизирует. А иронизирует потому, что самолюбие задето: старший лейтенант оперативно подчиняется лейтенанту. Но здесь все по закону: охраняющие мост через Буг двадцать бойцов железнодорожного полка НКВД во главе с Варановым в оперативном отношении подчинены начальнику заставы Скворцову. Колю Варанова можно понять: старший лейтенант, у которого под началом всего двадцать человек, у лейтенанта Скворцова – сорок. Но если отбросить уязвленное самолюбие, Варанов нормальный хлопец, веселый, добрый, работящий. Однако сейчас видеть его неохота. Полезно побыть одному. Подумать кое о чем. Вот только сперва дописать в пограничной книге.
Скворцов обмакнул перо и услыхал – хлопнула дверь, окающий говорок – Белянкин:
– Здорово, дежурный. Начальник заставы в канцелярии?
Та-ак, политрук и ночью не оставляет его своими заботами. Начнет проводить политико-воспитательную работу среди свихнувшегося лейтенанта Скворцова. Ну, проводи. А может, не надо?
Скворцов низко наклонился над столом.
– Здорово, начальник заставы. Полуночничаешь? – Скворцов кивнул, не переставая писать. Белянкин обошел стол, опустился на табуретку, закурил:
– Не возражаешь, подымлю?
– Дыми.
Не поднимая головы, Скворцов водил пером по ворсистой бумаге, стремясь сосредоточиться на том, что записывает, и одновременно ожидая, что скажет политрук. Но Белянкин помалкивал, смачно посасывал мундштук папиросы да вздыхал довольно выразительно. Эти вздохи понимай так: эх-эх, Скворцов, Скворцов, подвел ты себя, меня и всю заставу, как выкарабкаешься из скверных историй?
Но когда Скворцов промокнул исписанную бледно-фиолетовыми чернилами страницу и захлопнул погранкнигу, Белянкин сказал:
– Делишки – хуже не придумаешь… И что там немцы замышляют?
Скворцов пристально взглянул на него. Подумал: «Вон о чем запел». Сказал:
– Я уже толковал: по-моему, войну замышляют, все объективные данные за это… Кстати, то же самое я имел честь заявить и майору Лубченкову, ты не забыл?
Белянкин вмял окурок в глубокую тарелку, на которой стоял графин, – пепельницы в канцелярии не было. Скворцов с неодобрением проследил за его рукой. Белянкин невозмутимо сказал:
– Брось ехидничать, Игорь. Забыл я или не забыл – не в этом же соль…
– А в чем, позвольте вас спросить?
– В том, что меня тревожит обстановка на участке…
– Ага, наконец-то и ты встревожился! А то поддерживал Лубченкова: войной вряд ли пахнет, немцы не рискнут…
– Я и сейчас так считаю.
Скворцов сердито крякнул, откинулся на спинку стула:
– Значит, обстановку оцениваем одинаково, а к выводам приходим разным?
– Получается, так. Но поверь: концентрация немцев меня заботит не на шутку.
– Я-то верю, товарищ политрук. Но ведь подобная озабоченность отдает паникерством, майор Лубченков эдак охарактеризовал бы…
– Не ехидничай, – сказал Белянкин и извлек из коробки другую папиросу.
Спокойный, невозмутимый, пальцы не дрогнут, намертво сжали спичку. Говоришь, не ехидничай? А когда меня майор Лубченков припирал к стенке, бил обвинениями, как под дых, что ты говорил, политрук? Мог бы тебе напомнить: «Да-да, товарищ майор, вы, безусловно, правы, а начальник заставы ошибается, наша главная задача – не спровоцировать немцев, не дать им повода, всяческое раздувание разговоров о надвигающейся военной опасности недопустимо, ибо сеет панические настроения». Так или примерно так пел ты, выдержанный Белянкин. У меня память не дырявая. А что в феврале записала в своем решении окружная партконференция? Она записала: коммунисты обязаны повысить бдительность в связи с возможным военным нападением. Еще в феврале! Так на мое напоминание и Лубченков, и Белянкин ответили: дескать, возможное еще не значит действительное, но если даже угроза реальна, на нее надо правильно реагировать. Демагоги чертовы!
– Я понимаю твое состояние, делаю тебе скидку, – сказал Белянкин, выпуская дым из ноздрей.
– Состояние у меня нормальное, в скидках не нуждаюсь, – сказал Скворцов и подумал: «Сейчас политрук затянет про Иру и Женю и про все такое».
Но Белянкин сказал:
– Я сегодня перед ужином был на левом фланге… Визуально наблюдал: купая в Буге лошадей, немцы почти до фарватера доходят по дну, а у нас отмель, надо полагать, в этом месте брод, нарушители могут воспользоваться. – Помолчав, добавил: – Неплохо бы огородить подходы к броду колючей проволокой… Как считаешь?
«Визуально наблюдал». Военные словечки характерны для политрука, человека по натуре в общем-то гражданского. И еще было для него характерно: заметит что-нибудь, доложит – на этом все, руки умыл. Вдоволь с ним помытарился, пока приучил не только что-то замечать, но и самому принимать меры. Скворцов сказал:
– Возьми под свой контроль. Чтоб старшина завтра организовал эту работу. Маскируясь, конечно…
– На берегу там лозняк.
– Все равно из-за Буга просматривается.
И тут Белянкин сказал:
– Ну как с Ириной? Не помирился?
Скворцов даже поперхнулся, покрутил головой, словно воротник гимнастерки стал тесным. Нет, политрук верен себе, этой темы не оставляет в покое.
– Что не отвечаешь, Игорь? Вопрос надо решать: Евгению отправляй, с Ириной налаживай…
– Слушай, Виктор, – сказал Скворцов, – я ж просил тебя: не будем пока касаться…
– Как же не касаться? Это мой хлеб.
– Не будем пока, – сказал Скворцов и закрыл глаза. Белянкин наморщил лоб:
– Надо укреплять семью.
Прописные истины, которые любит кидать Витя Белянкин. Да, надо укреплять, и это должен сделать не Белянкин, поскольку у него семья и так крепкая, а ты, лейтенант Скворцов.
Вошел дежурный по заставе – он был малого роста, и шашка приволакивалась по полу, – вскинул пятерню к виску:
– Разрешите, товарищ лейтенант? Согласно вашему приказанию сержант Лобода поднят!
– Хорошо, – сказал Скворцов. – Он уже умылся, собрался?
– Сержант Лобода готов к выходу на границу.
– Пусть ждет меня в дежурке.
– Есть! Разрешите идти, товарищ лейтенант?
– Да.
Низкорослый дежурный оторвал руку от виска и шагнул к двери, волоча за собой шашку. Когда он ушел, Белянкин спросил:
– Опять наряды проверять? А когда же отдыхать? Дома, само собой…
– Если нужно, отдохну в канцелярии, на диване.
– Ну как знаешь.
– Я вернусь в два часа. Меня подменит Брегвадзе. Ты можешь отдыхать до утра.
– Я тоже выйду на проверку.
– Давай. Сходи к ветряной мельнице.
– Есть!
В дежурке Скворцов снова увидел волочащуюся за маленьким дежурным шашку, и на секунду представилось: в пьяном, безрассудном гневе выхватывает свою шашку из ножен, идет на побледневшего милиционера. И – сразу, перескоком – воспоминание: утром, проспавшегося, с помятой мордой, привели с гарнизонной гауптвахты в кабинет начальника пограничных войск Украины, и генерал осмотрел его, выложил на зеленое сукно стола сжатые кулаки: «Чем вы думаете, Скворцов?» А Скворцов ничем не думал, стоял без мыслей, подавленный, потерянный, отупело следил за пылинками, что толклись в солнечных снопах, падавших из венецианских окон…
При появлении Скворцова в дежурке сержант Лобода принял стойку «смирно», доложил, что к выходу на границу готов. Крупный, сильный, ладный, он тянулся, преданно заглядывая начальнику заставы в глаза.