Олег Смирнов – Прощание (страница 1)
Олег Смирнов
Прощание
Текст печатается по изданию:
Смирнов О. Прощание. М.: Воениздат, 1977.
© Смирнов О.П., наследники, 2026
© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2026
1
С 1 по 19 апреля 1941 г. пограничными отрядами НКВД СССР на советско-германской границе сообщены следующие данные о прибытии германских войск в пункты, прилегающие к государственной границе в Восточной Пруссии и генерал-губернаторстве.
В пограничную полосу Клайпедской области: прибыло две пехотные дивизии, пехотный полк, кавэскадрон, артиллерийский дивизион, танковый батальон и рота самокатчиков.
В район Сувалки – Лыкк: прибыло до двух мотомехдивизий, четырех пехотных и двух кавалерийских полков, танковый и саперный батальоны.
В район Мышенец – Остроленка: прибыло до четырех пехотных и одного артиллерийского полков, танковый батальон и батальон мотоциклистов.
В район Острув-Мазовецкий – Малкиня Гурна: прибыли один пехотный и один кавалерийский полки, до двух артиллерийских дивизионов и рота танков.
В район Бяла-Подляска: прибыли один пехотный полк, два саперных батальона, кавэскадрон, рота самокатчиков и артиллерийская батарея.
В район Влодава – Орховок: прибыло до трех пехотных, одного кавалерийского и двух артиллерийских полков.
В район г. Холм: прибыло до трех пехотных, четырех артиллерийских и одного моторизованного полков, кавполк и саперный батальон. Там же сосредоточено свыше пятисот автомашин.
В район Грубешов: прибыло до четырех пехотных, один артиллерийский и один моторизованный полки и кавэскадрон.
В район Томашов: прибыли штаб соединения, до трех пехотных дивизий и до трехсот танков.
В район Пшеворск – Ярослав: прибыло до пехотной дивизии, свыше артиллерийского полка и до двух кавполков…
В те же районы, куда прибывали войска, доставлялось большое количество боеприпасов, горючего и искусственных противотанковых препятствий…
За период с 1 по 19 апреля германские самолеты 43 раза нарушали государственную границу, совершая разведывательные полеты над нашей территорией на глубину до 200 км.
Большинство самолетов фиксировалось над районами: Рига, Кретинга, Тауроген, Ломжа, Рава-Руска, Перемышль, Ровно».
Он выхватил из ножен шашку, клинок тускло блеснул в свете электрических фонарей, гуляющие по аллее в ужасе шарахнулись, ужас был и на зелено-бледном лице милиционера, смотревшего на него. На ремне, сзади, у милиционера висела кобура, но то ли она была пуста, то ли милиционер забыл, что может вытащить наган и образумить человека, махавшего перед ним шашкой.
Да, так и двинулся вперед с шашкой – хрипло дыша, косолапя, бренча шпорами. Кровь стучала в висках, грудь распирало. Гнев слепил и толкал его, но чем он дальше продвигался, тем невернее становился шаг, его покачивало все сильнее.
У скрещения аллей кто-то выскочил из тени фонарного столба, дал ему подножку, и он грохнулся, выронив шашку. Попытался приподняться, нашарить ее, однако несколько человек навалились, скрутили руки. Он напрягал мышцы, бился, скрипел зубами, выкатывал белые от бешенства глаза. И вдруг расслабился, затих, процедил:
– Пустите…
– Дудки, бузотер! – сказал сочный бас. – Мы тебя еще повяжем!
Они ремнем связали ему руки за спиной. Поставили на ноги. Пошатываясь, он оглядел их: старший лейтенант и два сержанта, из Красной Армии, с нарукавными повязками, патруль. Из-за их голов выглянул милиционер, сказал скрипуче, с отвращением:
– Товарищи, он же ж вдребезину пьяный! И это пограничный командир! Первый раз встречаю такое…
Гнев отливал от головы, от сердца, и отрезвляюще засаднила мысль: «Мог зарубить!»
Старший лейтенант, обладатель сочного баса, подошел вплотную, расстегнул у него кармашек гимнастерки, вытащил документы, прочитал нараспев:
– Скворцов. Игорь Петрович. Лейтенант. – Повертел документы, повертел головой в нависшей на уши фуражке. – Ну что ж, поведем в комендатуру, там разберемся…
Но, прежде чем они двинулись, сопровождаемые уже набежавшей толпой, милиционер сказал вполголоса:
– Срам-то какой, пограничник…
И Скворцов подумал как-то вяло, отрешенно: «Это верно, срам. На весь округ срам…»
Он застонал, и все отошло, и перед глазами – книжный шкаф, за стеклом стопки книг, в углу комнаты – железный ящик, заменяющий сейф, на письменном столе – раскрытая пограничная книга. Он в канцелярии своей заставы, а не в львовском парке, будь неладны эти парки. Это был сон. Но, вместо того чтобы выдохнуть с облегчением, Скворцов закусил губу – не охнуть бы горестно, не выругаться бы, зло и безнадежно. Ибо то, что привиделось во сне, было с ним и наяву. Все до мелочей было, приснившееся, едва прилег на диван. Записывал в пограничную книгу свой выход на границу, за сутки намотался зверски, веки слипались, решил прилечь на пяток минут – и уснул. И увидел все, как оно происходило пять дней назад.
Если бы можно было переиначить, поступить по-другому… Нельзя. Сделанного не воротишь.
Скворцов повернулся на бок, диван заскрипел пружинами, одна из них уперлась в бедро, сломанная, колючая. Поглядел на окно: в белой стене оно глухо синело прямоугольником, из раскрытой форточки текла свежесть, будто сдобренная соловьиным щелканьем. Женя говорила: «Соловушки». А его называла: «Скворушка». Ах ты, Женя, Женя, из-за тебя и заварилось-то, ну не все, так многое. Скворцов не выдержал, вздохнул.
И этот вздох разозлил его. Терзайся не терзайся, а соображать надо было раньше, милый. Задним числом умнеешь, теперь зарекаешься? Да и можно ль зарекаться от того, что у них случилось с Женей? А, лучше не думать об этом: проку-то…
За окном прошуршали шаги часового. В комнате дежурного скрипнули стулом, и снова тихо, только соловьиное пение. Впрочем, не только: на селе забрехала собака, на прибугских болотцах заквакали лягушки. И еще дальше, на польской стороне, урчание машин. Которую ночь урчат…
Скворцов встал с дивана – пружины под клеенкой облегченно пропели, – потянулся с хрустом. Тело ныло, голова была тяжелая, нехорошая. Во рту – сухость и горечь.
Подойдя к столу, Скворцов налил из графина воды. Звякнул пробкой, взял граненый стакан, отпил. Противно: тепловатая, отдающая спертостью. Забывают менять, что ли? Лень лишний раз прогуляться к колодцу?
А то было: из такого же граненого стакана пил водку. Мерзость! И сейчас помнит ее: теплая, как эта вода, вонючая, дерущая горло. Еще бы не драть, если в бутылке на донышке лежали два красных стручка! Горилка з перцем…
Тогда в городской комендатуре дежурный комендант – капитан с усиками-стрелками – долго разглядывал Скворцова, затем подошел, обнюхал почти по-собачьи, изрек:
– Набрался алкоголя!
– Крепко под градусом, – подтвердил старший лейтенант, что привел Скворцова.
– Сидел где-нибудь в шалмане? А ты знаешь, пограничник, что в шалманах не только красный перец кладут в горилку, но и табак, чтоб клиент дурел быстрей?
– Он и одурел, товарищ капитан.
Тяжело ворочая языком и пошатываясь, Скворцов вытолкал из себя:
– Одурел… Ну и что?
– А то, – сказал старший лейтенант. – Художества откалывал.
– Разберемся с твоими художествами. – Комендант по-прежнему обращался к одному Скворцову. – Разберемся и доложим твоему пограничному начальству. А ночку прокукуешь на губе. Протрезвеешь!
– Он сопротивлялся, товарищ капитан, – сказал старший лейтенант.
– Вижу. Фингал под глаз заработал.
– Что я заработал? – тупо переспросил Скворцов.
– Фингал. Фонарь. Ну синяк то есть.
Капитан ухмыльнулся, но посмотрел не на Скворцова, а на старшего лейтенанта, и тот ответно ухмыльнулся.
А Скворцов переводил взгляд с капитана на старшего лейтенанта, замечал переухмылки и, когда на короткое время трезвел, принимал их как должное, когда же опьянение вновь туманило рассудок, улегшийся было гнев ворочался в груди. Над кем смеетесь, господа? Над собой смеетесь! И Скворцов, стараясь не качаться, процедил:
– Гос-пода…
– Ого, как нас величают, – сказал комендант и подмигнул старшему лейтенанту. И тот так же моргнул плутоватым карим глазом…
Да. Свежие воспоминания. И невеселые, прямо скажем. Скворцов сел за обшарпанный канцелярский стол, придвинул к себе пограничную книгу, обмакнул ручку в чернильницу-непроливашку. Зазвонил телефон.
Откашлявшись, снял трубку с рычажков:
– Скворцов слушает.
В трубке – клокочущий, брызжущий жизнелюбием и лихостью голос старшего лейтенанта Варанова. Называя Скворцова «товарищ начальник» и похохатывая, Варанов кричал, что ему скучно, не спится старому холостяку, что если товарищ начальник не завалился под бочок к своей Ирочке, то Варанов сей секунд к нему подскочит, сгоняют партию в шахматишки, за Варановым должок, он жаждет отыграться, сыграем блиц, это не займет много времени, соглашайся.
Видеть никого не хотелось, и Варанова в том числе, и Скворцов сказал в трубку: