Олег Смирнов – Прощание (страница 23)
– Чего в рот воды набрали?
Ответила Женя:
– Думаем! Благородные рыцари… Нас, видите ли, спасают… А мы никуда от вас не уйдем!
Снова Скворцов принялся объяснять и убеждать, снова Женя ответила:
– С вами останемся!
За всех говорит. С решимостью. Самая бойкая и самая волевая среди них. Скворцов покатал желваки и отрубил по-командирски:
– Женя, не до дискуссии! Это мой приказ!
– Ты пограничниками командуй, а не нами!
– И вами командую! Теперь уже не прошу – приказываю! Все!
– Не все! Мы еще подумаем… Ну как, девчата?
– Как скажет Игорь, так и сделаем, – тихо сказала Ира.
Клара не произносила ни слова, зябко ежилась, зевала и озиралась, словно ища кого-то. В разговор встряли Иван Федосеевич и Лобода, тоже начали уговаривать. Вдруг Клара внятно проговорила:
– Уйдем, уйдем отсюда! И мальчиков моих нельзя прихватить с собой? Вы оставайтесь, а я за ручку бы их повела, и Женя с Ирой мне помогут…
Господи, неужели она тронулась? Или это пройдет? И Женя, сбавив тон, сказала:
– Будь по-вашему, рыцари… Но сперва перевяжем раненых, покормим их…
– К полуночи будьте готовы, – сказал Скворцов и отвернулся.
В расположении немцев догорали костры, пиликала губная гармоника, пьяно орали «Рус, капут!» вперемежку с песнями; песни разные, веселые и грустные, отчасти знакомые: с вахи – германской пограничной заставы – доносило через Буг, это было до войны, вчера или тысячу лет назад. Немецкие песни, которые поются ныне на советской земле… А лягушки как квакали до войны, так и квакают на прибугских болотах.
Луна скрылась, темень погустела. Немцы пускали осветительные ракеты – боялись, что пограничники будут прорываться. Изредка стреляли из ракетниц и пограничники – чтоб немцы скрытно не подобрались к заставе. Угомонились у противника значительно позже полуночи; заткнулся наконец и надтреснутый теноришко, верещавший тирольские песни, и настала тишина, нарушаемая хлопками сигнальных пистолетов, да на востоке, далеко, рвались авиационные бомбы, Для острастки немцы дали из пулемета несколько очередей трассирующих пуль – и вновь тишина, лягушки и то не квакают. Темь. Хорошо. Пора? И в этот момент выплыла луна. Скворцов ругнулся. Поежился, укутываясь в наброшенную на плечи шинель; ее, полусгоревшую, подобрал где-то Иван Федосеевич и всучил ему, хозяйственная душа. Скворцов отмахивался, а сейчас благодарен: согревает. Ночь прохладная, сырая, когда ты голоден и без сна – пронизывает.
Он очень хотел спать, усталость подкашивала, лечь бы и мертвецки уснуть. Но он уложил всех, а сам вместе с наблюдателем бодрствовал в траншее. На какой-то срок сонливость одолела, и Скворцов задремал стоя и свалился бы, не поддержи его наблюдатель. Скворцов пробормотал: «Эк, сморило!» – потер глаза и уши. Он приказал поспать и женщинам – когда нужно, их разбудят, но, зайдя через час в подвал, услышал: шепчутся. Не спал и Белянкин, гладил Клару по затылку. Стонали во сне лежачие раненые, стонали и ходячие, те, кто в строю. Иван Федосеевич и Лобода подхрапывали забористо, состязались. Скворцов не повторил женщинам приказания спать, оглядел тяжелораненых. Тусклое освещение, но они виделись как в прожекторном луче. Их было четверо, он знал о них все – и ничего. Два года эти ребята были рядом с ним, варились в одном соку, он знал их прошлое и настоящее, характеры, привычки, склонности, плюсы и минусы, он узнал их еще раз сегодня в бою, узнал на грани гибели, пригвожденных к проросшей картошке, один из них прохрипел:
– Товарищ лейтенант, не пожалейте пару гранат, оставьте нам. Не попасть бы в лапы к Гитлеру. В случае чего подорвемся.
И Скворцов распорядился отдать две лимонки… А ничего – потому что не знает, доживут ли ребята до рассвета. И на сколько переживут их лейтенант Скворцов и те, кто еще в строю?
Скворцов выстрелил из ракетницы. Описав дугу, ракета осветила местность, упала с шипением.
– Немцев не видать? – спросил Скворцов напарника.
– Вроде нет, товарищ лейтенант.
Нет – и хорошо. Спустя десяток минут опять выпустит ракету. Поднимет ракетницу стволом вверх и нажмет на спуск. Когда-то, в детстве, так вот играл с пугачом: поднимет кверху и бабахнет серной пробкой. Ныне игрушки другие, по сезону. И пугать приходится всерьез.
Еще вчера жизнь была иной, вернуть бы вчерашний день! А еще лучше очутиться в том времени, когда он не успел напиться во Львове и посидеть на гарнизонной губе. Или в том, когда они с Ирой только-только прибыли на заставу. А не лучше перебраться в то время, когда он учился в Саратове, в военном училище, холостяк, или же – дальше, вглубь лет – в Краснодаре, в десятилетке? Но всего лучше побывать в своем детстве…
Усмехнувшись над собой, Скворцов сказал бойцу:
– Иди сменяйся, я еще трохи подежурю…
Зачем же ты, Скворцов, оттягиваешь разговор с Ирой и Женей? Перед войной не поговорил, поговори теперь. Это, может быть, последняя возможность. Может быть, и не свидимся. Не отважишься никак? Не пожалей потом, локти будешь кусать. Не хочешь? Ну, тебе виднее.
10
Я шептала Ирке: давай, мол, все-таки останемся на заставе. Она не соглашалась, твердила: как Игорь сказал, так и будет. Белянкин засек наше перешептывание, вмешался:
– Ох и вредная ты девка, Женька! Тогда баламутила, сейчас баламутишь. Сказано ведь: проводим вас…
– Спровадим…
– Баламутка!
Но я не обиделась на его грубость. Я еще и не то заслужила. А если б и не заслужила, разве до обид – после пережитого за день? Я вижу страдания и смерть людей. И каких людей! До войны это были обыкновенные хорошие хлопцы, сегодня я убедилась: геройские хлопцы. Смерти они не боятся нисколько.
Глупо сравнивать, но я тоже не боюсь. Не страшно, что убьют. И это не от геройства, которого в помине нет, а потому, что глупа, наверное. А вокруг меня убивают. Нету и живых милого Васико Брегвадзе. И многих-многих пограничников. И пацанят Белянкиных…
Погибших не воскресишь. Но отплатить за них нужно. Убили немцев немало, предстоит – еще больше. Они ответят за все. Своей рукой убивала бы фашистов! У меня же значок ворошиловского стрелка, в школе нормы сдала. Доверили б винтовку, стреляла бы без промаха. Но я женщина, и пришлось обихаживать раненых. Бедные хлопчики! Их также покинуть?
Будто недавно постучался в дверь Витя Белянкин. Я думала, это Игорь, и сердце затрепыхалось: Игорь ко мне? Не смыкала же глаз, ждала… А вошел Белянкин, волнуясь, сказал, чтоб я на скорую руку одевалась, немедленно пойдем в блокгауз.
– Зачем, почему?
– На всякий пожарный случай. Фашисты, возможно, постреляют.
– Ну и пусть стреляют. Я буду спать.
– Собирайся без разговоров! Ира и Клара с детьми уже собираются…
– А я буду спать!
У нас на Кубани говорят: норовистая лошадь. Это о женщинах с норовом. Я и есть норовистая кобыла.
Нехотя я оделась, вышла в коридор. Витя Белянкин подгонял:
– Пошевеливайтесь, девоньки! Пошевеливайтесь, бабоньки!
Балагурил. Не очень натурально…
В подвале мигал язычок лампы, коптил. Было как и в блокгаузе – душно, смрадно, тоскливо. Я сжалась: вот-вот Белянкин повторит то, что он кидал на рассвете: «Повешеливайтесь, девоньки! Пошевеливайтесь, бабоньки!» Но он молчал, гладил Клару по волосам. Я задремала.
Пробудилась от прикосновения: и меня гладили по голове. Игорь. Он наклонился:
– Пора, Женя. Вставай.
Я задержала его руку в своей, и он не противился. Сама отпустила. Игорь будил Иру, говорил Белянкину:
– Безлунье. Не мешкать!
Пора так пора. Как ты захочешь, Скворушка. Я готова. Только вот встретимся ли мы с тобой когда-нибудь? Даже если ты уцелеешь в этом пекле и я останусь живой – не встану между Ирой и тобою. Укачу куда-нибудь на Дальний Восток, в Сибирь, в тайгу, чтоб с глаз долой – навсегда. Замуж выйду, понимаешь?
Наши сборы не разбудили раненых. Двое из них стонали, бредили, двое безмолвны. Не скончались ли? Я мысленно простилась с ними, попросила прощения, что ухожу. Из овощехранилища мы выбрались друг за другом: Игорь, я, Ира, Клара, замыкал Белянкин. Наверху к нам присоединился Иван Федосеевич, зашагал возле Игоря. В таком порядке мы и шли по ходу сообщения. Было темно-темно. Иногда немцы пускали ракету – мы замирали, не двигались, пока она не прогорала и становилось вовсе непроглядно. В лесу, за болотом, кричала сова. Беду накличет?
Не хотела отставать от размашисто шагавшего Игоря, от семенившего за ним Ивана Федосеевича, я частила, спотыкалась, в тапочки попадали комья, правая слетела, на ходу кое-как поправила. Иван Федосеевич, спасибо, был низкорослый, и над ним маячила голова Игоря. Как жадно я вглядывалась в нее! Что увидишь в темноте? Все, что мне нужно: кудри, глаза, нос, губы – я изведала их. Игорь шел впереди, а было ощущение: идет вспять, мне навстречу, мы вот-вот соединимся, и строгий Иван Федосеевич нам не помеха. Он-то не стоит на нашем пути, другой человек стоял и стоит, а теперь и война встала, разделив непробиваемой стеной. Обернись, Скворушка, скажи словечко! Не оборачивается, не говорит, предостерегающе делает отмашку рукой – ракета, и мы, остановившись, пригибаемся: ход сообщения неглубокий, чем ближе к полю, тем он мельче. У подножия бугра, на травянистом пятачке, и вовсе оборвался. Мы сбились кучкой, шумно дышим.
Не со мной это происходит! Это не я покидаю раненых, убитых и живых, не я расстаюсь навеки с Игорем. Нет, я, Женька Петриди, наломавшая в своей короткой жизни дров. Но ни в чем не раскаиваюсь. Любила и люблю Игоря. Что будет? Да что загадывать о будущем, если неизвестно, что станется со мной, с Игорем, с каждым из нас час спустя! Может, никого и в живых-то не сыщется, и другие люди будут любить, мучиться и радоваться.