Олег Смирнов – Прощание (страница 22)

В этот день немцы больше не обстреливали из орудий, не атаковали. Они будто оставили пограничников в покое и в жестяной рупор ничего не кричали. Но от заставы не ушли. В подлесках урчали машины, ржали лошади, дымили походные кухни. В сумерках засветились костры – ветер дохнул запахом жареного мяса.

Сглатывая слюну, Скворцов обдумывал то, что предложил сейчас старшина. До этого они снова собрали коммунистов, и Белянкин зачитал проект решения:

– «Заслушав и обсудив доклад политрука заставы товарища Белянкина В.З. о задачах текущего момента, партийное собрание констатирует, что текущий момент характеризуется массовым нарушением государственной границы гитлеровскими войсками, нападением на заставу и боями с численно превосходящим противником. Собрание констатирует, что личный состав сражается за Родину упорно и стойко, с достоинством выполняет свой долг пограничников-чекистов. Партийное собрание постановляет: первое – коммунистам и впредь показывать образцы стойкости и бесстрашия; второе – увлекая за собой комсомольцев и беспартийных, сражаться до подхода подкрепления, а если придется – умереть с честью за Советскую власть, помнить, что лучше смерть, чем плен, и не даваться врагу живым…»

Потом Скворцов распорядился похоронить всех погибших пограничников, кого не успели предать земле, подобрать их винтовки, патронташи и подсумки, обыскать убитых немцев, забрав автоматы и магазины, в сумках и ранцах поискать у них индивидуальные пакеты и съестное. У Скворцова было предчувствие – а предчувствиям он за сегодня научился верить, – что немцы до утра не полезут. День на исходе, вечером и ночью будут зализывать раны, а утром возобновят обстрелы и атаки. Выдастся передышка, и нам бы не худо зализать свои раны. Что ж, утро вечера мудренее. Может, что-нибудь прояснится с комендатурой, с отрядом, со стрелковыми дивизиями. Канонада словно уже за Владимиром-Волынским, отдаляется на восток? Не там ли разворачиваются главные события? Ведь и танки, обойдя заставу, ушли туда. А здесь остались те, кто должен добить заставу. С маху не удалось, целый день протоптались, подошедшие из-за Буга резервы утром вновь будут атаковать. Мы их немало уложили, и этим резервам потребуются резервы. Но все произойдет завтра. Сегодня уже ничего не будет, хотя наблюдать за противником, быть настороже нужно.

Заворачивать тела убитых пограничников было уже не во что, старались хоть чем-то прикрыть лицо – тряпицей ли, дощечкой – и засыпали прямо в окопе, в траншее или в воронке. И каждый раз у Скворцова было ощущение, что и его навечно зарывают в волынский суглинок. А он каждый раз воскресает, потому что пуля и осколок не берут, он как заговоренный. И от этого возникало чувство смутной, но непреходящей вины.

Обыскивая трупы немцев, Скворцов испытывал брезгливость и некий страх. Чертовщина, живых нисколько не боялся, а мертвяки вызывают боязливость.

У изгиба траншеи, в кустарнике, наткнулись на живых немцев, они утаскивали своих мертвецов. От неожиданности обе группы отпрянули друг от друга, затем постреляли малость и отползли – каждая в свою сторону – под покровом сумерек. Они, сумерки, опустились как-то внезапно, световой день представлялся нескончаемым: столько пережито за этот день, и вот сумеречь уже обволакивает землю, изуродованную, искромсанную, как люди, но не убитую, как люди, а поистине вечную, поистине бессмертную мать-кормилицу.

Не было времени у Скворцова подумать об этом, а может, суть и не во времени. О другом он думал: как быть с ранеными, как быть с женщинами? И не находил ответа. А верней, не доискивался ответа, даже уклонялся от него. Спрашивал себя и оттягивал ответ, который может и должен обернуться принятым решением…

У овощехранилища подсчитали трофеи: семь индивидуальных пакетов, пять пачек галет, пять плиток шоколада, фляга с коньяком. Небогато. Основное – индивидуальные пакеты, можно раненым сменить повязки, шоколад для них тоже сгодится, да и глоток коньяку не помешает. Боевые трофеи: четыре автомата, двенадцать снаряженных магазинов к ним. Это нехудо, обращаться со «шмайссером» умеем. Еще в апреле на участке заставы была стычка с бандой националистов, одного оуновца[3] ранили и задержали, а у него – парабеллум и «шмайссер». Тогда-то Скворцов – покамест суд да дело, покамест прибыли представители отряда и округа – ознакомился с автоматом, с парабеллумом, показал пограничникам, что к чему. И вот, гляди, сослужило службу.

Иван Федосеевич опять смотался к роднику, Лобода соорудил из щепья костерок, поставили ведро воды. Правильно, вскипятить, обмыть раны теплой водой, заново наложить повязки. Ну и кипяточку хлебнуть можно. Тут же Белянкин доложил, что еще двое раненых умерли. Одной кипяченой водичкой не вылечишь…

Умерших вытащили из подвала, и они лежали на битом кирпиче голова к голове, вытянувшиеся, будто подросшие после смерти, а Скворцов подыскивал подходящую воронку. Хоронили, сгибая тела, чтобы ноги не высовывались. Вот здесь-то старшина и сказал то, над чем задумался Скворцов. Старшина сказал:

– Игорь Петрович, я давеча на партсобрании данного вопроса не ставил… А перед вами поставлю. Разрешите?

– Ставь, Иван Федосеевич, – рассеянно ответил Скворцов, в мыслях прощаясь и с этими двумя – на веки вечные, разве что на том свете свидимся, так это, может статься, не за горами, если он существует, тот свет.

– Игорь Петрович… Товарищ лейтенант… Можа, я не в свои сани сажусь, можа, меня это не касаемо… – Старшина бубнит, мнется, дергаются изрытые оспой щеки, и Скворцову приходит на ум: а спина-то изрыта осколочками.

– Вопрос этот не партийный… ну, личный, что ль. Но и как коммунист я считаю: женщин наших надо спасать. Детишек не сберегли, дак хоть бы женщин уберечь…

Да, про то и он думает, Скворцов. Как быть с ними? Надо спасать. Но дальше мысль не развивалась, точней, он подавлял ее. А решать надо. Спасать? Как? Скворцов спросил об этом старшину. Тот ответил:

– А запасной ход сообщения? Он выводит к роднику, я туда наведывался, немцев не видать. Ход не шибко порушенный… От родника прямиком в поле, в рожь. А оттель, с бугра, уже тропкой да тропкой по старицам, по болотам…

Есть такой ход сообщения, и есть такая тропинка. Немцев там нет потому, вероятно, что места низменные, а то и топкие, машины забуксуют. Немцы же, как успел заметить Скворцов, без машин, без тягачей, без вездеходов не очень воюют, привыкли – на колесах. Что ж, женщины могут проскочить, скажем, ночью, выйти из окружения. А что потом?

Сняв фуражку, Скворцов хмурился, постукивал пальцами по лбу, словно простукивал, есть ли там мысли. Есть мысли, есть. Например, такая: что будет, если немцы обнаружат женщин? Но допускаем, им удастся пройти сквозь немецкое кольцо. Куда подаваться? В леса, продвигаясь на восток? Или укрыться где-нибудь в селе? Среди местных жителей много наших, проверенных, не выдадут. Он вспомнил митинг в селе седьмого ноября: клешнятые, раздавленные трудом руки мнут шапку, непривычные к речам голоса оседают и хрипят, выталкивая корявые, но искренние слова благодарности советской власти, воссоединившей западные области Украины и Белоруссии с матерью-Родиной. На обнаженные головы падал чистый снежок, улыбались обветренные губы, лучились глаза! Этим лицам можно верить… А если женщины напорются на оуновцев? И еще: согласятся ли уйти одни? Не очень он в этом уверен…

Сумерки наслаивались, превращаясь в темноту, и темнота эта – будто опрокинувшаяся наземь громадная туча, что дымами поднималась с пожарищ. То поднималась, теперь спустилась. Пожарища и посейчас не унимались, восточный край неба озарен заревом. На востоке же канонада и отдаленные взрывы бомб. Подвывая, на запад пролетели «юнкерсы», облегченные, с бомбежки. А встречь им – с тем же подвыванием «юнкерсы», нагруженные бомбами. Где они сбросят смертоносный груз? Да, как насчет женщин? Мыслишки-то есть, решимости нету. Скворцов надел фуражку, сказал старшине:

– Посоветуемся с политруком.

Когда Белянкину сказали о женщинах, он сначала отрезал:

– Не вижу в этом необходимости! – Затем задумался и после паузы произнес, как бы извиняясь: – Пожалуй, в этом есть резон. Проводим их ночью!

И Скворцов не удивился, что Виктор, которого в прежние времена не так-то просто было переубедить, тут на протяжении минуты сменил свое суждение.

Скворцов сказал о женщинах Лободе, и тот со свойственной ему горячностью воскликнул:

– Что за разговор, товарищи командиры! Та я ж давно за это!

И другие пограничники, с кем побеседовал Скворцов, поддержали эту мысль. Белянкин буркнул: для чего со всеми-то обсуждать, демократию разводим. Иван Федосеевич возразил: демократия – что с того, а личный состав обходить не стоит, пущай будет в курсе. Белянкин тут же согласно кивнул – с некоторой даже поспешностью.

Ну вот, все высказались, все единодушны, и тяжелораненые сказали: «Пусть уходят». А тех, кому уходить, еще не спросили, за них приняли решение. В известной степени – да, за них. Женщин в подвале не было, они отлучались. А когда появились у входа, Скворцов попросил их задержаться. Помявшись, но затем твердея голосом, сказал, что есть, мол, такое мнение… И выложил все…

Женщины молчали. Белянкин нетерпеливо сказал: